Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)
- Автор: Курукин Игорь Владимирович
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: Наука
- ISBN: 978-5-02-039672-2
- Жанр: История
Электронная книга - «Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)». Краткое содержание книги:
Современникам Петра особенность национального политического устройства была понятна. Побывавший во Франции Людовика XIV петровский дипломат Андрей Матвеев, побывав в «Версальской слободе», увидел «на обеде у короля чин слово в слово весь двора московского старого». Но он же подчеркнул и существенную разницу: «Но хотя то королевство деспотическое или самовладечествующее, однако самовластием произвольным николи же что делается, разве по содержанию законов и права, которыя сам король, и его совет, и парламент нерушимо к свободе содержит всего народу».[315] Резонно предположить, что поощряемое и направляемое Петром знакомство русской знати с заграницей поневоле заставляло сравнивать европейские порядки с отечественными.
Пока во главе системы стоял Пётр Великий, она могла быть динамичной и эффективной. Однако созданный им механизм власти имел уязвимые места с точки зрения политической стабильности режима.
Во-первых, особенностью петровской «революции» была установка не на сохранение и «улучшение» признанных норм и обычаев, а на «полный отказ от существующей традиции и от преемственности по отношению к непосредственным политическим предшественникам».[316]
Смена модели культурного развития России сопровождалась «отказом» Петра от поведения, присущего православному царю: он путешествовал инкогнито за границей, демонстративно нарушал придворный этикет, владел далеко не «царскими» профессиями и развлекался в составе кощунственного «всепьянейшего собора».[317] Вместе с ликвидацией патриаршества Пётр I провозгласил себя «крайним судией» духовной коллегии — Синода и принял титул «отца отечества», что означало в глазах его традиционно мысливших подданных разрыв с древнерусской традицией. В результате церковных реформ первой четверти XVIII в. верховная власть подчинялась теперь только Богу, но не церковным канонам.[318]
Ликвидация патриаршества, включение Синода в систему государственного аппарата, присяга архиереев в качестве «послушных рабов и подданных» государю, которого в начале XVIII в. уже публично приравнивали к самому Христу, — всё это означало исчезновение ещё одного, сохранявшего пусть даже относительную автономию, противовеса самодержавию. Новая генерация духовенства отличалась сервилизмом и готова была оправдать любые деяния власть имущих. Следствием усилий по сакрализации монарха стали дискредитация самой духовной власти и ожидание «праведного», богоизбранного государя, приводящее к появлению самозванцев.[319] Ускоренная и насильственная европеизация вместе с нарушением естественного порядка престолонаследия могла только усилить эти настроения.
Главный идеолог петровских реформ Феофан Прокопович провозглашал право монарха изменять по своей воле культурно-бытовые нормы, включая «всякие обряды гражданские и церковные, перемены обычаев, употребление платья, домов строения, чины и церемонии в пированиях, свадьбах, погребениях и прочая». Следствием подобной установки стал и «Устав о наследии престола» 1722 г., отменявший сложившуюся, но юридически не закреплённую традицию передачи власти по нисходящей линии от отца к сыну. Правда, сам Пётр им так и не воспользовался, продемонстрировав тем самым несоответствие между стремлением установить новый порядок посредством монаршей воли и случаем, который мог на эту волю повлиять. В результате после его смерти возникла уникальная ситуация: на престол имели равные права все члены семьи Романовых, что привело к династическому кризису.[320]
«Устав» 1722 г. можно рассматривать и в контексте упоминавшейся выше коллизии двух правовых систем. Юридическое сознание, выработавшееся в условиях противопоставления русского и церковнославянского права, переносило на дейстующее законодательство атрибуты культурного права, как они понимались в России, и прежде всего его недейственность. Этому способствовали и сами петровские указы, ставшие орудием «перевоспитания» общества. Законодательные акты превращались в литературно-полемические сочинения; прагматические аспекты оттеснялись на второй план или игнорировались в связи с появлением невыполнимых норм. В результате новое законодательство становилось «культурной фикцией», а его неисполнение подданными (отнюдь не только «подлыми») — нормальным и психологически естественным явлением.[321]
315
Характерно, что в беловом варианте своего труда Матвеев вычеркнул «крамольный» текст, но всё же счёл нужным пояснить, что король, «кроме общих податей, никаким насилованием не может особливо ни с кого взять ничего, разве по самой вине», обязательно подтверждённой судом (Русский дипломат во Франции (записки Андрея Матвеева). Л., 1972. С. 191, 196).
316
Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Споры о языке в начале XIX в. как фактор русской культуры // Ученые записки Тартуского университета. 1975. Вып. 358. С. 170.
317
Принципиально иначе понимал свою роль и роль обряда, церемонии в обеспечении незыблемости существующего порядка царственный «брат» Петра — Людовик XIV: «Народы, над которыми мы царствуем, не умея проникнуть в суть дела, судят обыкновенно по внешности и большею частью соразмеряют своё уважение и послушание с местом и рангом. Так как для общества важно быть управляемым одним, то важно также, чтобы тот, кто исправляет эту должность, был так возвышен над остальными, дабы не было никого другого, с кем его могли бы смешивать и сравнивать. Нельзя, не нанося вреда государственному телу, лишить его главу мельчайших признаков его превосходства, отличающего его от других членов» (цит. по: Кареев Н. И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII вв. СПб., 1908. С. 112).
318
См.: Вернадский Г. В. Очерк истории права Русского государства XVIII–XIX вв. (Период империи). М., 1998. С. 21–22.
319
См.: Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и бог: семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Успенский Б. А. Избранные труды: В 3 т. М., 1996. Т. 1. С. 219; Он же. Historia sub specie semioticae // Там же. С. 73.
320
Е. В. Пчёлов считает «Устав» 1722 г. «спасением для монархии», поскольку смерти нескольких наследников-мужчин — Алексея и сыновей Петра от Екатерины — делали необходимым расширение круга лиц, имевших право наследования (см.: Пчёлов Е. В. Романовы в XVIII веке: эволюция династического статуса // Вестник архивиста. 1999. № 6. С. 147).
321
См.: Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 701–703, 711–712.