Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Сам император, похоже, ощущал перенапряжение сил страны и к концу царствования желал продолжения преобразований таким образом, «дабы народ чрез то облегчение иметь мог». Однако основная линия на укрепление и модернизацию «служилого» государства при сохранении сложившихся социальных отношений изменений не претерпела. Поэтому предположения о возможной смене курса — о том, что Пётр «мог бы, если бы пожелал, сравнительно легко избавиться и от крепостного права», — представляются нам интересными, но всё же спорными.[308]

Можно согласиться с мнением о наличии в то время объективной тенденции буржуазного развития страны; можно даже предположить, что воля и темперамент Петра могли подвигнуть его если не на отмену крепостного права, то хотя бы на регламентацию крестьянских оброков и повинностей.[309] Но не было бы тогда в нашей истории одним дворцовым переворотом больше? Акция такого масштаба для успешного осуществления должна опираться на единство правящей группы, которого не было, как не было и осознания необходимости подобных перемен. А накопленная за столетия русской истории инерция развития в определённом направлении всё явственнее уменьшала возможность такого варианта, и «сворачивание» с крепостнического пути, по которому уже больше ста лет двигалась страна, выглядит маловероятным.[310]

Царь-реформатор разрушал старую систему управления и преобразовывал структуру служилого класса, но не изменял лежавшего в её основе принципа обязательной службы с «земли». Завершение переписи совпало с введением паспортной системы и устройством «вечных квартир» для полков регулярной армии — создание настоящих «военных поселений» или слобод с типовыми избами, полковым хозяйством, рабочим скотом и даже женитьбой солдат на местных крестьянках, которых в интересах армии предполагалось отпускать из крепостного состояния.[311]

В январе 1725 г. послы России в европейских странах получили для обнародования манифест (не вошедший в ПСЗРИ), который предписывал им объявить царскую волю, «дабы всяких художеств мастеровые люди ехали из других государств в наш российский империум» с правом свободного выезда и беспошлинной торговли своей продукцией в течение нескольких лет. Государство обязалось предоставить прибывшим «готовые квартеры», «вспоможение» из казны, свободу от постоя и других «служб».[312] Похоже, что Пётр, как и в начале царствования, готовил очередную волну иммигрантов, чтобы дать новый импульс преобразованиям.

Последние именные указы конца 1724 — начала 1725 г. — о жалованье чиновников, о скорейшем сборе подушных денег на гвардию, о расположении к 1 марта 1725 г. полков на новых квартирах — свидетельствуют о неизменности курса государственного строительства при некотором стремлении сократить издержки в условиях острого финансового кризиса.[313]

Выдвинутая Петром I формула российского абсолютизма: «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен» — означала разрыв с прежней системой управления государством, с теми её институтами и традициями, о которых В. О. Ключевский писал, что «московский царь имел обширную власть над лицами, но не над порядком», который, как показывают современные исследования, в известной степени ограничивал власть монарха.[314]