Белый морок. Голубой берег

Эти суды-пересуды, разумеется, доходили и до слуха Ивана и острыми осколками больно ранили ему душу. То, чего он более всего не хотел, чего более всего боялся в жизни, произошло — беспощадные кнуты людских насмешек снова яростно захлестали по нему. И снова он уединился в своей кузнице, ища утешения в работе. Неделями никто не видел Ивана, потому что даже домой он возвращался украдкой, темной ночью. Но и там не находил душевного покоя.

Явдошка обращалась с ним будто с батраком и откровенно презирала. Иван только и слышал от нее: «Недотепа! Недоумок! Откуда ты взялся на мою голову? Почему тебя в колыбели черти не удушили?..» И с каждым днем убеждался: лишний он, никому не нужен в хате Прони Дрочилы. Если его и терпят там, не указывают на дверь, то только из расчета, чтобы не лишиться весомых заработков кузнеца. И тогда он все чаще и чаще, ссылаясь на срочную работу, стал ночевать в кузнице. А после крещенских морозов вообще навсегда туда перебрался.

Только в ту зиму, как назло, почему-то мало поступало заказов. Вот он и изнывал в безделье, перематывая тугие клубки невеселых мыслей. И с нетерпением ждал весны, с приходом которой в кузнице всегда прибавлялось работы. И она вскоре пришла — весна сорок первого года. Удивительно дружная и погожая, щедрая обильными дождями и буйными всходами. Но ничего утешительного не принесла она Ивану. Хотя следом за половодьем начали затихать сплетни, однако новая неприятность свалилась на голову Потепушенко — в кузницу с каким-то тайным и непостижимым намерением вдруг начала учащать Явдошка. Приходила с младенцем на руках, становилась напротив дверей и во всю глотку начинала порочить его обзывать грязнейшими словами, проклинать на чем свет стоит. И так почти каждый день. Он уже и просил ее уняться, и молил христом-богом, но ничто не помогало. Явдошка будто поклялась сжить его со свету. И он, не зная, как дальше жить, куда деваться от стыда, уже не раз было поглядывал на осиновую перекладину.

Именно в эти, самые невыносимые в его жизни дни вдруг донеслась до Терпения тревожная новость: война! Она буквально потрясла Ивана. Тотчас же поблекли, испарились куда-то все его собственные невзгоды — на первый план выступило всенародное большое горе.

В тот же день, 22 июня, Иван, бросив все свое хозяйство, потихоньку, напрямик через поля и ложбины, направился в районный центр, чтобы упросить начальство записать его в армию. Только и в этом деле ему не повезло. В военкомате его долго осматривали со всех сторон врачи, выслушивали да выстукивали, пока не вынесли приговор: нет! Дескать, туговат на слух. Но на этот, раз Иван твердо решил добиться своего, любой ценой попасть в армию, чтобы выполнить свой священный долг. Потому он как сел в коридоре военкомата, так около недели и не выходил оттуда, пока кто-то из командиров не сжалился над ним и не приписал в воинскую часть, отправлявшуюся куда-то под Белую Церковь.