Белый морок. Голубой берег

Вот так стал Иван колхозником. Правда, с тех пор разошлись его стежки-дорожки с Перузом. Оставшись без каждодневной бутылки сивухи, старый цыган не мог снести сухого колхозного закона и примерно через неделю побрел куда-то искать лучшей житухи. А Иван остался не только полновластным хозяином кузницы, но и основным кормильцем недорослых детей Проня.

«О люди добрые, да слыхали ли вы, что отколол потепуховской выродок?.. Ну да, ну да, якшается с Марфой! И со всем ее выводком в колхоз приписался. Вот уж коммунии помощь будет! Ха-ха-ха… Ну, что он такого нашел в этой старой карге? Не иначе — из какой-то придурковатой семьи он вышел…» — почти у каждой калитки, у каждого колодца и подворотни наперебой перемывали Ивановы косточки языкатые вдовы. И где бы он ни появлялся, куда бы ни приходил, всюду его сопровождали откровенно презрительные насмешки и подленькие шепотки. И болезненно заныли его совсем недавно зарубцевавшиеся душевные раны, и снова вскипало кровавой пеной сердце от обиды. За что же так насмехаются над ним люди?

Стоит ли удивляться, что вскоре Иван, осмеянный и оклеветанный, заперся в своей закопченной обители и никого к себе не впускал. Что он там делал, какие думы передумывал, для всех оставалось тайной. По требованию Марфы, которая подняла тревогу, туда наведалось артельное руководство, и Иван наконец открыл дверь.

Долгим и нелегким был разговор между вчерашним батраком и колхозными руководителями. До предела забитый и затравленный Потепушенко не сразу откликнулся сердцем на высокие слова председателя и партийного секретаря артели. А когда наконец понял, о чем идет речь, с глаз его словно пелена спала. Впервые в жизни он почувствовал себя хозяином собственной судьбы, и все недавние кривды и обиды вдруг показались до смешного мелкими и никчемными. Проводив дорогих гостей, он развел огонь, взял в руки молот и принялся орудовать им с такой яростью, что даже земля глухо застонала вокруг.

Как и раньше, для вида он жил одной семьей с Дрочилами, потому что хлеб и все, что надлежало за выработанные им трудодни к хлебу, Марфа исправно переправляла с колхозных сусеков к себе в кладовую, однако никогда не интересовался ни своими заработками, ни тем, куда они деваются. И вообще не появлялся на подворье Проня, чтобы не давать поживы охочим к сплетням сельским болтунам. На первых порах Марфа каждый день присылала ему со своей малышней горшок борща или каши, а когда наступала осенняя слякоть и зимние метели и на окраину села нелегко было пробиться, Иван переходил, так сказать, на подножный корм. Перебивался то спеченной в горне картошкой, то тем, что приносили в качестве гостинца заказчики. И работал, за троих работал, постигая тайны кузнечного ремесла.