«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Бетти. Рисунок М. М. Левис

Маленькая Бетти провела детство в нашей семье вплоть до 1918 года, когда выехала за границу с матерью и ее вторым мужем — германским подданным. Это произошло после убийства германского посла Мирбаха, тогда всех немцев, проживавших в России, выслали в трехдневный срок за пределы нашей страны. Об этом я напишу (если успею) позже.

Я продолжала усердно заниматься — нужно было кончать седьмой, последний, класс гимназии. Жизнь была довольно однообразной: занятия, редкие вылазки в театры и на концерты, подруги, друзья.

Раюша занималась на высших женских политехнических курсах, основанных профессором Ариан. Она была не очень счастлива. Призвание ее с детства — медицина, а ей приходилось бесконечно заниматься высшей математикой, физикой, черчением.

Она подружилась с однокурсницей Катюшей Филлипповой, приехавшей из Тамбова учиться в Петербург. Поэтому скоро все тамбовское землячество стало появляться в нашем доме. Помню милых земляков Катюши, студентов университета — Колю Мугланова (принадлежавшего к партии социал-демократов), Сергея Кожухова (эсера), с внешностью Христа, Анатолия Хренникова (социал-демократа), Мещерякова (студента какого-то технического вуза, жениха Катюши) и, наконец, умницу девятнадцати лет, студента юридического факультета Якова Израилевича Гимпельсона, тоже социал-демократа, впоследствии довольно крупного адвоката, ведшего политические дела и кончившего свою жизнь в ссылке, где он тяжело заболел туберкулезом и умер. У Анатолия Хренникова было две сестры, учившихся на каких-то курсах иностранных языков; они тоже бывали у нас, но не так часто, как их брат и его товарищи.

Помню этих юношей, которым в то время было не больше девятнадцати-двадцати. Когда они собирались вместе, часто пели студенческие песни хором, иногда старые русские или тюремные, или революционные: «Не осенний мелкий дождичек», «Gaudeamus», «Варшавянку» и многие другие. Иногда спорили на политические темы. Особенно не ладили между собой Мугланов и Гимпельсон (социал-демократы) с очаровательным христообразным Кожуховым (эсером). Помню, как однажды, сидя со мной наедине, Гимпельсон, поглаживая мои длинные косы, говорил: «Не увлекайтесь, Манечка, тем, что говорит Кожухов. Не увлекайтесь романтикой его слов и его романической внешностью. То, что он говорит, неверно, неправильно. Правильно то, что говорю я и Коля Мугланов».

Помню, как ужасно я взволновалась, когда А. Хренников попросил меня помочь ему. В то время он жил нелегально по фальшивому паспорту: его искала полиция, фотографии его были вывешены в участках, за его поимку предлагалась какая-то сумма денег — мы же его выкрасили перекисью водорода в рыжий цвет так, что он стал неузнаваем, да нацепили ему большие очки на нос и достали чью-то чиновничью фуражку. В тюрьме (Литовский замок; он был сожжен во время революции) на Мойке сидела его невеста. Сам он появляться там, хоть и крашеный, не решался. А необходимо было сообщить ей, кажется, что он собирался бежать за границу — или что-то еще, не помню.

Он просил меня в день передач от двенадцати до двух пойти и передать ей коробку шоколадных конфет, в дно которой была вклеена записка на тонкой папиросной бумаге, сообщавшая нужные сведения. Я должна была сказать, что эта Варя — моя двоюродная сестра. Я была горда, что мне доверили такую важную вещь, но и боялась, сумею ли выполнить это поручение.