Белый морок. Голубой берег

Единственное, что хотя бы как-то выделяло его среди ровесников так это то, что не было у него ни рода-племени, ни собственной фамилии. Правда, в притаврийском селе Терпение, где протаптывал он почти с пеленок тропинку в жизнь, после трехлетней кровавой вьюги, названной гражданской войной, осталось столько горьких сирот, что никто не в состоянии был и сосчитать их. Но все-таки эти малыши если сами не помнили своих отцов, то по крайней мере хоть слышали о них от родичей и соседей. А Иван сном-духом не ведал, кто пустил его на свет белый и где именно впервые заглянуло ему в глаза солнце. И вообще ни у кого не было об этом определенного мнения.

Доподлинно в Терпении было известно только то, что в непроглядную метель суровой зимы двадцать первого года, вскоре после того как с приазовских степей был вышвырнут со своими черными легионами барон Врангель, а вслед за ним и гуляйпольский батька со своими ватагами, пробился в село сквозь снежные сугробы весь пострелянный и порубанный Оникий Потепух. Прибился бедняга невесть откуда в свою пустую хату и притащил за плечами в мешке не трофейный скарб, не какое-нибудь там добро, а едва живого и теплого ребенка в нищенских лохмотьях. Всего насмотрелось, все испытало на своем долгом веку Терпение, но такое никому и во сне не снилось. Зачем же это больному, одинокому человеку понадобился какой-то байстрючок? Где он его раздобыл? Что собирается с ним делать?..

Всезнающие женщины хитро подхихикивали, тайком вострили языки, что нелюдимого Оникея наградила таким «орденом» за «боевые заслуги» какая-нибудь из городских стриженых шлендр (ну да, ну да, они такие, городские скромницы!); старые да набожные перешушукивали пущенную кем-то сплетню, будто сам Нестор Иванович доверил Оникею присмотреть и уберечь своего вылупка; а бывалые мужчины рассудили так: у Оникея Потепуха, наверное, грехов за душой как репьев у бродячего пса, вот он и прихватил где-то сироту, чтобы прикрыться ею перед новой властью и не получить бесплатной путевки к белым медведям. Самые фантастические предположения и кривотолки проносились из конца в конец по засыпанному глубоким снегом селу, перерастали в несусветные враки, но Оникей оставался глухим ко всему этому. С горем пополам позатыкал разным тряпьем выбитые окна, приладил вместо дверей туго связанные соломенные маты, кое-как подремонтировал печку да и зажил уединенно на отшибе, ревностно ухаживая за своим малышом.