Избранные труды по русской литературе и филологии

Но «косноязычие» обнаруживает себя и на синтаксическом уровне: ни одно из значений двуударной лексемы не устраняет сомнения, находится ли «на страже» субъект речи или объект (если целýю, то – находясь на страже или находящуюся на страже?). В пользу первого понимания – семантическая презумпция: на страже находится живой (тот, кто страждет в начальном стихе строфы); в пользу второго (помимо черновых вариантов[1259]) – синтаксическое положение 7-й строки между двумя фразами о героине, причем союз и в начале 8-го стиха подчеркивает эту позицию, внушая именно присоединительное осмысление: «та же… на страже и… счастьем дышит», т. е. делая 7–8‐й стихи частями одной фразы. Рифма «та же – на страже», конечно, играет в том же направлении.

Таким образом вся строка выделена: ритмически; два слова в одном и «двусмысленность»; лексический и синтагматический повтор; синтаксическая затрудненность. Заметим, что эти эффекты 7-го стиха приходятся на середину текста сонета.

Но что значит «целовать ночь»? Этот ход стал возможен благодаря тому, что если в первом катрене ночь дана как «время действия» и как пейзаж, то в следующем она, по сути дела, отождествляется – чему нет соответствия в оригинальном тексте сонета – с самой героиней, которая, согласно одному из вариантов прочтения синтаксической «двусмысленности», находится «целую ночь на страже». Такое отождествление в свою очередь обусловлено тем, что ночь представлена, в частности, звездным небом, а небо (эфир, «очаг лазури») в сонетах есть место посмертного пребывания возлюбленной; более того, семантически корреспондируют «ходит по кругу» и «на страже» – возлюбленная всюду в ночном мироздании. Не является ли в таком случае и «горящая пряжа» – метафора звезд – женским атрибутом (рукоделием и украшением)? Напомним, что в «Tristia» рифма «пряжи – лебяжий» – та же, что в сонете, – предваряет появление «босой Делии» (из Тибулла – Батюшкова – Пушкина), летящей в условном пространстве-времени или, вернее, вне времени и пространства. Все это позволяет предполагать, что Мандельштам, феминизируя космос, стремился реализовать дантовскую формулу «Любовь, что движет солнце и другие звезды» (неоднократно отразившуюся в 1910‐х гг., в том числе, видимо, в «И море, и Гомер – все движется любовью», а в программных «Мыслях о символизме» Вяч. Иванова ставшую предметом особого разбора).