Избранные труды по русской литературе и филологии

3.0. В известном стихотворении 1932 г. Батюшков назван одновременно «косноязычным» (в противоречии с его литературной репутацией усовершенствователя поэтического языка и мастера благозвучия) и гармоническим (в согласии с ней). В одном ряду с этим оксюморонным соединением качеств, проделанным, несомненно, pro dumo sua[1253], – порыв, «себя губя <…> уйти из нашей речи», а потом самоувещевание «Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть»[1254]. Между тем в известном смысле бегство «из нашей речи» состоялось – в процессе и в результате перевода четырех сонетов Петрарки. Установка заключалась, по-видимому, в том, чтобы, постигая «чужого клекота полет», создать текст, расподобленный со всеми мыслимыми на тот момент (декабрь 1933 – январь 1934 г.) модификациями своей лирической речи, выйдя в новое, хотя бы ограниченное, стилевое пространство. «Косноязычие» (по-видимому, далекое от того, что подразумевалось под «высоким косноязычьем» Гумилева) стало принципом стиля – как бы вопреки «сладостному» Петрарке (при том что звуковой фактуре и рифмовке подлинника тщательно подыскивались соответствия[1255]). Действительно, батюшковско-пушкинский «гармонический проливень слез»[1256] (а Батюшков переводил Петрарку и писал о нем) здесь становится дисгармоническим или какофоническим – когда стих, как и предсказано в «Не искушай…», пытается «стекло зубами укусить». При этом там, где можно было бы предполагать преувеличенный ради «косноязычия» буквализм, оказывается наибольшее удаление от оригинала. Таковы, например, конструкции: «Незыблемое зыблется на месте, / И зыблюсь я… Как бы внутри гранита / Зернится скорбь в гнезде былых веселий», или: «И нудит[1257] помнить смертный пот богини», или: «А еще тянет та, к которой тяга».