Избранные труды по русской литературе и филологии

Мотив дыхания-жизнипредставлен у Сологуба тоже в романтическом ключе в таких стихотворениях, как «Ты не знаешь, невеста…» (со строкой «Как мне трудно идти, как мне больно дышать») и «Я устал, – я едва только смею дышать…» (ср. концовку «И безумная радость дика» с мандельштамовской «радостью тихой»). Более глубокая перспектива (а оба эти стихотворения Сологуба, особенно «Я устал…», отмечены характерными признаками перехода от стиля второй половины века к декадентству) ведет к Фету: «А я дышу, живу и понял, что в незнанье / Одно прискорбное, но страшного в нем нет» («Ничтожество»), «Легко мне жить и дышать мне не больно» («Измучен жизнью, коварством надежды…»); далее к Тютчеву: «Ох, я дышу еще болезненно и трудно, / Могу дышать, но жить уж не могу» («Не говори: меня он, как и прежде, любит…»). К 4-му двустишию «Дыхания» следует учесть и Языкова: «<…> так пар дыханья / Слетает с чистого стекла!» («Свободен я; уже не трачу…»)[1217], а к 5-му (раскритикованному Пястом[1218]) – Жуковского: «И зримо ей <душе> минуту стало / Незримое с давнишних пор» («Минувших дней очарованье…»).

В «Камне» 1913 г. мотив дыхания разыгран и вторично. Это происходит в середине книги (где ощутим композиционный сдвиг, меняется характер лирической речи), в стихотворении «Змей», 4-я строфа которого начинается вопросом «К чему дышать?», – против «радости тихой дышать и жить» заглавного текста. Мотив взят здесь, таким образом, вне «полемики» с Сологубом; скорее вопрос эмфатически концентрирует его ходы. Представляется, что эта связь здесь же поддержана реминисценцией стихотворения «Многоцветная ложь бытия…», где «я» уподоблено «больной змее», влекущейся (одна из реализаций мифа пути) «у подножья нахмуренных скал, / По расселинам мглисто-серым»; в мандельштамовском тексте, открывающемся «осенним сумраком», после цитированного вопроса следует: «На жестких камнях пляшет / Больной удав»[1219].