Избранные труды по русской литературе и филологии

В одной поэтической системе «я» провозглашает волевую созидательную силу, в другой – пребывает в «безвыходности бытия» (первоначальный вариант 5-го стиха). Гумилев эту силу демонстрирует, разворачивая на протяжении 24 стихов яркое и предметное изображение «садов», тогда как у Мандельштама «небо безглагольно» – чрезвычайно важный мотив, обусловливающий отсутствие изображений и тонус слова. «Немногое, на чем печать <…> вдохновений» остается не поименованным. Роль категории отсутствия и, соответственно, лексических форм с «не» и «без» типична для раннего Мандельштама.

Сходные отношения обнаруживаются, если спроецировать рассматриваемое стихотворение на один из фрагментов иного художественного мира – мира Сологуба. Но такое сопоставление требует более широкого контекста.

2. Статьи Мандельштама свидетельствуют не только о пиетете к Сологубу, но и об активном изучении его искусства. Формула «спокойный солипсизм», использованная в статье «О собеседнике», представляет собой результат такого интерпретирующего и заинтересованного, pro domo sua подхода. Действительно, если самим понятием солипсизма фиксировалось весьма конкретное и явное для читателя сологубовское качество, то определение едва ли не более приложимо к основной лирической коллизии Мандельштама 1909–1910 гг., строившейся на символистском фоне. Очевидно, что «я» у Сологуба гиперболизировано не меньше, чем у Бальмонта, которому он в статье противопоставлен. Это «я» стремится, «чародействуя», заполнить собою мир, возвести к себе (отчасти в духе Шопенгауэра) космические и духовные основы мироздания («Околдовал я всю природу…»). Сологуб создает декадентские версии старых романтических сюжетов богоборчества, договора с дьяволом («Когда я в бурном море плавал…»), демонической вины («Судьба была неумолима…»), образующие в его лирике миф «я». Все это – очень «неспокойное» (хотя и очень строгое стилистически) – было чуждо Мандельштаму, чья главная установка заключалась в замене мистической мифологии символизма чисто экзистенциальной рефлексией, в минимализации, ослаблении, даже расслаблении неоромантического двоемирия[1210]. И он выдвигает другого Сологуба, цитируя в качестве образца лирического искусства стихотворение «Друг мой тихий…»[1211], – цитация, которая может рассматриваться как ретроспективное истолкование собственной ранней лирики.