Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
На фоне приведенного материала в цитированных строках мандельштамовского стихотворения 1923 г. заметны две специфические черты: нейтрализация противопоставления «ночное небо – дневное небо» (по-видимому, – эпизод отношений черного и голубого, о чем см. следующую заметку) и, что более важно, «биологизация» космоса, в высшей степени характерная для Мандельштама 1921–1925 гг. В этом втором смысле забременевшее и, как чешуя, многоочитое небо семантически однотипно с «кишащей твердью» в «Концерте на вокзале», «верещаньем звезд» в «Кому зима – арак…», стрекозами и «чешуей искалеченных крыл» в «Ветер нам утешенье принес…», где «шестирукие летающие тела» – едва ли не трансформация шестикрылых серафимов[1179] (а квазипейзаж пародирует «войну на небе»); в этот же ряд включается «Как тельце маленькое крылышком…».
«Биологическая» линия приводит и к восьмистишию. Она особенно наглядна, если соотнести строку «Айя-Софии» 1912 г.: «И сорок окон – света торжество» («многоочитость» храма!) с концовкой стихотворения 1933 г.: «<…> Айя-София / С бесчисленным множеством глаз»[1180]. Зоо– и тератоморфность херувимов у Иезекииля и в Апокалипсисе (обозначаемых в русском тексте как «животные») облегчала трактовку многоочитости в ключе биологической семантики[1181]; отсюда, вероятно, и мандельштамовский апокалипсис – видение иноязычных «чудовищ» Ариосто и Тассо[1182]. Существенно, что глаза, зрение значимы и в советской, кремлевской тератологии Мандельштама (концовка «Четвертой прозы»: «Вий читает телефонную книгу на Красной площади»; «Тараканьи смеются глазища» – в антисталинском стихотворении), но вне признака многоочитости, за которым сохраняется позитивный ореол.
Восьмистишие последовательно говорит о мире растительном, животном и затем о человеке, который мыслится как «живая» культура, медиум природы – культуры. Многоочитость здесь отключена от метафорического (как у Иванова и отчасти в тексте 1923 г.) плана (хотя опосредствованная связь с небом сохраняется благодаря Айя-Софии), выступает как некая гротескно-метафизическая метонимия и – если учитывать происхождение мотива – снимает в этой лирической антропологии-софиологии различие людей и небесных существ, человека и ангела.
Стоит учесть один пассаж Розанова, близко сопоставимый с «догадкой» поэта и прямо отсылающий к библейским источникам:
Есть знаменитое выражение, в Апокалипсисе и у Иезекииля, о небесных существах, «исполненных очей спереди и сзади, внутри и снаружи», т. е. существ – как ткани «очей», как полноты «очей». Все «очи, очи и очи», и вот – все существо; может быть – тайна всякого существа, каждого из нас? …Тайна эта разгадывается в великих людях. Что такое Рафаэль, как не какой-то всемирный Глаз, человек, ставший Глазом, оформившийся весь в его огромное и необозримое видение <…> И таков был Бетховен, столь же всемирное и такое же вековечное Ухо. <…> Пушкин был всемирное внимание, всемирная вдумчивость[1183].
Для Мандельштама важна не только семантика, управляющая поэтикой «изнутри», но и некоторая индивидуальная культурология, «поэтическая идеология», ориентирующая тексты «вовне» и составляющая их биографическое окружение (в свою очередь эту «внутреннюю» биографию идей и мифологем, деклараций и программ, автоистолкований и «взглядов» следует отличать от «внешней» биографии собственно фактов, бытовых обстоятельств, дат, итинерария и т. п.)[1184]. В отличие от пяти-шести первых пореволюционных лет, с середины 20‐х гг. Мандельштам уже дистанцирован от христианского и неохристианского опыта 10‐х (ср., в частности, 15–16‐й стихи «Айя-София» 1912 г. с остраняющими и «кощунственными» ходами со словом «архангел» в эпиграфе к «Египетской марке», в «Четвертой прозе», гл. 2). Конечно, и «Айя-София» 1912 г. не является «религиозным» стихотворением. Однако, как и «Notre Dame», оно предполагает определенную степень гармонии религии и культуры, ценностного и культурно-исторического; тематически возможный, исторически обусловленный инокультурный – мусульманский аспект полностью оставлен в стороне. Двадцать лет спустя Айя-София как символ двух культур оказывается нужна для некой третьей, творимой поэтом в арелигиозном (чем как бы санкционирована свобода включения в текст иносказательных «мечетей»[1185]) и контркультурном «новом мире» – в попытке приблизиться к новой «соборности», чисто антропологической и гуманистской, но все же подобной общности людей в рамках христианской культуры[1186].
1179
В Апокалипсисе каждое из четырех животных возле небесного престола «имело по шести крыл вокруг»; в описании их второе уподоблено тельцу (Отк. 4.7,8). Иезекииль изображает херувимов с четырьмя крыльями, скрывающими четыре человеческие руки (1.6,8); херувимы имеют четыре лица – человека, льва, тельца и орла (1.9). У Волошина:
Облак, несомый верховными силами,Четверорукими, шестерокрылыми,С бычьими, птичьими, человечьими,Львиными ликами с разных сторон.Крылатый бык известен также в ассиро-вавилонской мифологии. Ср. в Армянском цикле Мандельштама: «Как бык шестикрылый и грозный».
1180
Ср. другие фрагменты тех же текстов: «Прекрасен храм, купающийся в мире!» и т. д. – «И клена зубчатая лапа / Купается в круглых углах» и т. д.
1181
Ср. биологию персонажа («ни человек, ни зверь») – четверорукого и многоочитого астрального пришельца в рассказе А. Терца «Пхенц» (Абрам Терц. Собр. соч.: В 2 т. М., 1992. Т. 1. С. 246–247).
1182
Для комментирования этих строк предстоит определить, не связаны ли они с какими-либо конкретными мотивами «Освобожденного Иерусалима» и особенно «Неистового Роланда».
1183
Розанов В. Среди художников. СПб., 1914. С. 17. Ср. у Цветаевой (в статье «Эпос и лирика современной России»): «Весь Пастернак в современности – один большой недоуменный страдальческий глаз <…> глаз непосредственно из грудной клетки – с которой он не знает, как быть <…>» (Цветаева М. Избранная проза: В 2 т. N. Y., 1979. Т. 2. С. 24; ср. с. 13).
1184
См. нашу статью «Поэтическая идеология» (Литературное обозрение. 1991. № 3). [См. наст. изд. С. 338–370. – Сост.]
1185
Их появление в 5-м стихе связано с «бабочками» в 3-м: в цикле восьмистиший бабочкам приписан «исламский» признак («О бабочка, о мусульманка…»). К «живым мечетям» ср. также замечание Мандельштама о стихах Г. Санникова (Герштейн Э. Г. Новое о Мандельштаме. Париж, 1986. С. 192). Появление Айя-Софии хорошо объяснялось бы через фразу Шкловского в статье «Конец барокко» (1932): «<…> колокольни без крестов похожи на минареты» (сразу далее упоминаются «другие минареты – подъемники») – тем более что эта начальная главка статьи завершается так: «Вот что я думал, расставаясь на бульваре с Осипом Мандельштамом» (Шкловский В. Гамбургский счет. М., 1990. С. 448). Мотивы этой главки, названной «Москва летом» (ночной бульвар, ночной трамвай), перекликаются с написанным годом ранее, но неопубликованным стихотворением Мандельштама «Полночь в Москве…»; мотив «некрещенности» – центральный в написанных тогда же стихах «Какое лето!..» (печатаются и в составе «Сегодня можно снять декалькомани…», и как отдельный опус). Статья содержала и особую главку «Осип Мандельштам», которая в измененной редакции вошла в другую статью Шкловского «Путь к сетке» (1933, опубл. до начала работы над рассматриваемым восьмистишием). Таким образом, есть основания считать, что поэт хорошо помнил «Конец барокко», и броское сравнение Шкловского могло вызвать мысль об Айя-Софии.
1186
С. Н. Булгаков, посетивший Айя-Софию в 1923 г., отождествлял св. Софию и человечество. Возражая пророчествам славянофилов и современному ему «безответственному славянофильствованию» (нет ни необходимости, ни возможности говорить здесь о том, как это соотносится с его собственным «бойкотом Западу» и монархизмом), он писал: «София есть Храм вселенский и абсолютный, она принадлежит вселенской Церкви и вселенскому человечеству <…> София – всенародна и сверхнародна <…>» (Булгаков С. Автобиографические заметки. Париж, 1946. С. 98, 101, 102). Мусульмане, молящиеся в Айя-Софии, являются, в его понимании, местоблюстителями. Из деталей описания стоит отметить несколько раз упомянутое «золотое звучание», «неумолкающее звучание золота стен» (с. 96) – ср. концовку «Айя-Софии» Мандельштама (ср. также «кружево мрамора» у Булгакова – и «Кружевом, камень, будь» в «Я ненавижу свет…» Мандельштама).