Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В предыдущей серии заметок были приведены наблюдения над черной лазурью в стихах памяти Андрея Белого[1187]. Сочетание голубого и черного неоднократно встречается у Мандельштама 30‐х гг.: «еж черно-голуб» («Полюбил я лес прекрасный…»), «Сольем твою лазурь и наше черноморье» («Ариост»), «черна до синевы» («Чернозем»), «Задыхаться, чернеть, голубеть» («Заблудился я в небе…»); ср. также изменение 1935 г. в тексте «Silentium»: «черно-лазоревый» вместо «мутно-лазоревый»[1188]. В строке «Волка»: «Чтоб сияли всю ночь голубые песцы» одно из цветообозначений дано непосредственно, другое – в слове «ночь». 5-й катрен стихотворения об Александре Герцовиче в интересующем нас отношении более сложен: «умереть» и «воронья шуба» дают черный цвет; «музыка-голуба» лишь омонимически (в норме современного русского языка) или этимологически предполагает голубое. Но есть важный межтекстовый ориентир – в стихотворении «В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа…» музыка окрашена тремя цветами и среди них голубой: «Смеялся музыки голубоглазый хмель!»[1189]
Намеченная в стихах об Александре Герцовиче контрастная пара голуб(к)а – ворон позднее (в одном из последних стихотворений Мандельштама) была развита, но в чисто описательном, портретном плане и так, что второй член лишен негативного ореола: «С примесью ворона голуби, / Завороненные волосы». Эта комбинация варьируется далее в эпитете черноголубые (волосы), обыгрывающем совмещение цветообозначения с ласкательным именованием героини-адресата («музыкальный» признак также использован в ее портрете: «В пальцах <…> / Сила лежит фортепьянная»), а также потенциальную подвижность ударения (лексическая возможность, конкурирующая с метрической необходимостью). В другом стихотворении, обращенном к тому же адресату, описание упрощено: «И голубая нитка славы / В ее волос пробралась смоль» («Стансы»)[1190].
В поэзии XIX в. сочетание черных волос и голубых глаз составляло стандартный признак мужской и женской красоты. Так, у Пушкина: «Но кто, скажи, меж ними, / Красавец молодой с очами голубыми, / С кудрями черными?..» («Ты вянешь и молчишь…»). Языков обращался к чернокудрой героине: «Голубоокая, младая, / Мой чернобровый ангел рая!» («Ау!»)[1191]. «Чернобровой» называет свою героиню и Мандельштам в двух из трех обращенных к ней стихотворений. Но традиционные портретные формулы, конечно, неприменимы в его языке. Более существенны переклички с современниками – Ахматовой: «Иаков, не ты ли меня целовал / И черной голубкой меня называл?» («Библейские стихи. 1. Рахиль») и Цветаевой: «На князьке вороные голуби / В ползобочка воркуют до-люби». Эти два стиха использованы в «Переулочках» и вторично, с заменой начальных слов – «на корме»[1192]. Цветаева в нашей связи особенно важна, во-первых, потому, что в адресованном ей в 1916 г. стихотворении Мандельштама «В разноголосице девического хора…» есть комбинация рассматриваемого типа, с изящной этимологизацией:
(Ср., конечно, реющих над московскими церквами голубков в обращенном к Мандельштаму стихотворении Цветаевой «Из рук моих – нерукотворный град…». Аналогичные ходы – в написанном через 21 год «Заблудился я в небе…»: «Голубятни, черноты, скворешни, / Самых синих теней образцы».)
Во-вторых, следует специально учесть еще один фрагмент «Переулочков» (что позволит выйти и за пределы «черно-голубых» сопоставлений):
Помимо того что здесь в ряду квазипатронимов один совпадает с фамилией (по мужу) героини мандельштамовского цикла – Яхонтова (а предыдущее слово обнаруживает некоторое звуковое подобие ее имени – Лиля и слову «голубь»), к первой из этих пар также есть соответствие в цикле – в стихотворении «На откосы, Волга, хлынь…»
1187
См.: ТМ-92. С. 52–55. [См. наст. изд. С. 528–530. – Сост.]
1188
Об этой замене впервые сообщил и ввел ее в основной текст Н. И. Харджиев в издании 1973 г.
1189
Об этом стихотворении и о «Жил Александр Герцович…» с музыковедческой точки зрения см. в работах Б. А. Каца: Мандельштам О. «Полон музыки, музы и муки…» Л., 1991. С. 41; Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 74–76. Хмель – «дионисийская» метафора музыки была использована ранее в «Оде Бетховену». Голубой цвет хмеля в цит. тексте, по-видимому, восходит к «Медному всаднику»: «И пунша пламень голубой». Эта пушкинская строка еще несколько раз отразилась у Мандельштама: «Бывало, голубой в стаканах пунш горит» («Декабрист»), «Кому зима – арак и пунш голубоглазый…» (ср. также «пламень голубой» в стихах памяти А. Белого). Заманчиво было бы объяснить замещение пламени – глазами через приведенную выше (см. 2-ю из наст. заметок, прим. 19) строку Клюева «И огонь многоочит». Другие цвета музыки в стихотворении «В тот вечер…» – зеленый и коричневый (ср. там же «рокочущие кроны»). Они же спустя почти двадцать лет окрашивают музыку леса в стихотворении «Сосновой рощицы закон…» – первый не назван прямо, второй, напротив, педалирован (и мотивирован, чем, впрочем, мотивируется и первый) в последней строке текста: «Звучать в коре, коричневея».
1190
Ср. зафиксированное у Даля слово «голубо-седой». В первом стихотворении заслуживает особого внимания слово «завороненные» – причастие от глагола «воронить», словарное значение которого подразумевает черный цвет металла. «Вороненьем стволов (в Туле) занимаются женщины» (Даль). В древнерусском языке сочетанием черного и голубого цветов описывали оттенки лошадиной масти: мерин в голубе ворон; мерин вворониголуб; кобыла втемнеголуба (примеры из «Словаря русского языка XI–XVII вв.»).
1191
О связи этих стихов с Державиным: Бобров С. Заимствования и влияния (Попытка методологизации вопроса) // Печать и революция. 1922. № 8. С. 82. У Мандельштама Державин и Языков сближены в «Стихах о русской поэзии».
1192
Ср. игру черного и голубого (адского и небесного) в двух других (не смежных) эпизодах поэмы: