О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

К.К. Разумеется, это чистая случайность, но, честно говоря, я совершенно об этом не жалею. Я снял фильмы, которые снял, снял, как умел, находясь в том состоянии духа, в каком находился, это дело прошлое, прошлое миновало, и жалеть тут не о чем. Я совсем не размышляю о том, чтo2 бы сделал, если бы родился в другом месте, о том, как прошла бы моя жизнь… То есть над тем, как могла бы сложиться жизнь, мы все, конечно, задумываемся довольно часто, но вовсе не в профессиональном плане. Я считаю, что фильмы – явление краткосрочное, очень редко случается, что они живут дольше, чем идут в прокате. Конечно, эти фильмы сегодня устарели, смотреть их невозможно, и, в сущности, даже трудно понять, зачем их вообще снимали. Трудно понять, потому что изменилась ситуация. Но в тогдашних обстоятельствах они свою роль сыграли, прозвучали, что-то привнесли хорошее, а может, и плохое тоже, но воздействие, которое призваны были оказать, оказали. Это дело прошлого, и нужно думать о завтрашнем дне, даже если этого завтрашнего дня я боюсь.

Т.Щ. Меня, однако, этот вопрос не перестает волновать, потому что строй рухнул, а люди не изменились. Так, может, не надо было снимать фильмы исключительно о человеке общественном, человеке, сражающемся с властью, может, надо было сразу заглянуть внутрь него?

К.К. Я никогда не снимал фильмов о человеке общественном, я снимал фильмы о человеке, находящемся в определенной общественной ситуации. С исторической точки зрения это выглядит примерно вот как. В начале семидесятых мы поняли, что мир, который нас окружает, – мир неописанный. К слову, книга Корнхаузера и Загаевского, вышедшая в середине семидесятых, так и называлась: “Непредставленный мир”. Вот и мы примерно тогда же осознали, что этот мир, в сущности, не имеет своего отображения. Нам казалось – и, думаю, мы были правы, – что невозможно понять мир, если он не описан. А поскольку людям не слишком хотелось этим заниматься, или, положим, у них не было возможности, тот мир в самом деле много лет оставался таким. Описывались мечты: как мир должен выглядеть, как он мог бы выглядеть, но не описывалось, как он выглядит в действительности. И мы взяли на себя эту задачу. Думаю, мы действовали скорее инстинктивно – у нас не было никакой программы или манифеста. И тем не менее мы образовали некое важное сообщество, создали вдохновляющую творческую среду. Мы тогда очень дружили, будучи людьми разных поколений, нам было интересно друг с другом, такое страшно редко случается, особенно тут, на Западе, где связей между поколениями, в сущности, нет или они очень поверхностны, а если вдруг глубоки, то в виде исключения. Но если вы почитаете дискуссию в журнале “Литература”, где мы встретились дружеским кругом, кажется, в 1980 году, – там очень ясно прозвучала мысль, что время общности подошло к концу и теперь каждый должен найти свой путь, ориентируясь на собственные критерии, собственный вкус, собственные взгляды, которые у нас тоже не всегда совпадали, хотя в том, что касается политики, мы были едины. Однако в плане общих вопросов, не политических – отношения к жизни, к миру, к людям, к необъяснимому, к любви – мы были довольно разными. И мы заявили о желании жить самостоятельной жизнью, идти своей дорогой, уже тогда поняв, что время общих целей, общей ответственности заканчивается, начинается что-то новое. Так и случилось.