Избранные труды по русской литературе и филологии

Позднее Мандельштам еще раз соотнес то же противопоставление с революцией – в концовке «Века» (1922): «Льется, льется безразличье / На смертельный твой ушиб»[1076]. У Тютчева в «Смотри, как на речном просторе…»: «Все – безразличны, как стихия, / Сольются с бездной роковой!..». Эти стихи говорят о льдинах во время весеннего ледохода – у Мандельштама безразличие льется с неба, одно из обозначений которого здесь – «От лазурных влажных глыб» – лексически соответствует предмету изображения Тютчева, а также связано, по-видимому, с другим его текстом: «Блестят и тают глыбы снега, / Блестит лазурь, играет кровь …» («Еще земли печален вид …»; значение крови в стихотворении Мандельштама иное, но соположение ее с глыбами и лазурью должно быть принято во внимание)[1077]. Тютчевское, таким образом, как будто оттесняет пушкинское, за которым, однако, остается сильный статус «крылатого слова», выступающего как некоторый необходимо заданный внетекстовой фон; кроме того, композиционное положение мотива сходно с «Брожу ли я…», образуя, как и там, финальную сентенцию стихотворения.

Еще через десять лет возникает вариация в «Стихах о русской поэзии»: «Гром живет своим накатом – / Что ему до наших бед?» – в отличие от прежних целиком мажорная[1078]. В 1937 г. в стихах к H. Е. Штемпель, которые автор, согласно свидетельству адресата, хотел считать своим завещанием[1079], – и, возможно, в связи с этим – появляется очередная (и последняя) реминисценция пушкинских стансов[1080]. Композиционное место ее – снова концовка (заключительные 9–11‐й стихи первого фрагмента), а тональность определяется, скорее всего, пушкинским финальным «И пусть». В тексте значимы переклички и с другими элементами источника: с «брожу», «вхожу» корреспондирует «идет» (3-й стих) и вся тема движения и походки персонажа. Это сопоставление становится более убедительным, если учесть, что «семантика», приписанная походке в 7–11‐м стихах, соответствует строке «Мы все сойдем под мрачны своды»[1081]. Упрощенно говоря, «значением» походки и является пушкинская реминисценция. На другом уровне организации текста рифма «годы – своды» отражена и запечатлена в мандельштамовской рифме «погода – свода»; обнаруживающаяся, таким образом, межтекстовая рифменная связь охватывает и пару «входа – природа» из последнего станса, и слово «походка», внутри своего текста связанное рифмой, парономасией и каламбуром с «погода» и «(юноши-)погодка»[1082].