Избранные труды по русской литературе и филологии

В отличие от рассмотренного стихотворения, «Фаэтонщик» отходит от презумпций, фразеологически сращенных с заглавием пушкинской драмы, однако оказывается ближе к ее материалу и тексту. Семантический комплекс пир во время чумы выступает здесь как метафорический план двух тем – опасная поездка по горной дороге и «мертвый» город Шуша[1063]. Мотивационная реалия, которая имеется в виду в концовке, – эпидемия чумы в Нагорном Карабахе в 1929–1930 гг.[1064] – играет второстепенную роль; иначе говоря, финальный ход – чума неба – достаточно мотивирован сначала косвенной, затем прямой отсылками к Пушкину ранее («Мы со смертью пировали»; «Это чумный председатель / Заблудился с лошадьми!») и не нуждался бы во внетекстовой поддержке. Три описательные строфы о Шуше (статика, сменившая кинетику семи предыдущих катренов, ср. в 6-м: «стой, приятель!») имеют фоном общую картину зараженного и обезлюдевшего города (в песне Мери – «селенья») пушкинской драмы; из текстуальных перекличек следует отметить «страхи, / Соприродные душе» при «И страх живет в душе, страстьми томимой!» в пьесе (Вальсингам о Луизе). Предшествующие же строфы более конкретным образом связаны с источником. Отсылка к «чумному председателю» (кстати, контекст индуцирует игру на чýмный—чумнóй) позволяет и даже предлагает читать их в качестве пародической реализации строки «И мрачной бездны на краю». Хотя возница, который «гнал коляску до последней хрипоты», пародически же и травестийно отождествлен с Председателем (ср. его «охриплый голос», упоминаемый и в последней главе «Шума времени»), вероятной представляется и связь между этим персонажем стихотворения – «Пропеченный, как изюм, / Словно дьявола погонщик», с лицом «под кожевенною маской», – и негром на телеге, «наполненной мертвыми телами»[1065] (The Dead-cart, телега Мертвых в «The City of the Plague» Джона Вильсона – основном источнике Пушкина). Луиза, «приходя в чувство» после обморока, говорит о нем: «Ужасный демон / Приснился мне»; у Мандельштама: «Было страшно, как во сне <…> Я очнулся». Любопытно, что речь фаэтонщика – «Односложен и угрюм. / То гортанный крик араба, / То бессмысленное „цо“» – обрисована отчасти сходно с тем, как передает Луиза пригрезившуюся ей речь негра в поэме Вильсона: « <…> что-то бормотал <…> на неведомом языке, полном самых ужасных звуков»[1066]. Пушкин опустил эти детали (Луиза у него говорит только: «Он звал меня в свою тележку») и – существенное изменение – сделал говорящими трупы: «лепетали / Ужасную, неведомую речь…». Еще один мотив Вильсона стоит отметить в связи с «хищным городом Шушой» – развернутое сравнение чумы с войной в песне Председателя (из целой серии подобных пассажей Пушкин оставил только сравнение с зимой, что могло быть обусловлено, помимо композиционных соображений, возможностью рифмовать «чума—зима»).