Избранные труды по русской литературе и филологии

У Мандельштама «жужжит» (ср. «зажжет» в переводе Батюшкова) – последнее слово строки, как «жужжанье» у Пушкина, и поддержано рифмой предыдущей и последующих строк: пряжи – лебяжий (рифма повторится потом в переводе из Петрарки).

Эта линия «Тибулл – Батюшков – Пушкин» продолжена в «Tristia» в 19–20‐м стихах: «Смотри, навстречу, словно пух лебяжий, / Уже босая Делия летит!» Вместо типично батюшковского эротического портрета («в прелестной наготе», «вся грудь лилейная и ноги обнаженны») Мандельштам использовал только одну деталь римского источника – «босая» и развил ее, опираясь на балетный эпизод «Евгения Онегина» («Летит, как пух от уст Эола» – 1, XX). Этот фрагмент (первое четверостишие 3‐й строфы, т. е. начало второй половины стихотворения) дает пушкинский материал более эксплицитно, чем зачин и последняя 4-я строфа с гаданием, которое есть и у Тибулла – Батюшкова, и в цитируемом здесь стихотворении Ахматовой.

У Батюшкова фигурирует вретено, пряслица, у Пушкина – веретено; у обоих обрисовано постоянное, обычное домашнее занятие. Мандельштам в 17–18‐м стихах абстрагирует эти изображения до символа времени вообще и панхронного «обыкновения» – и соотносит их с (не поименованными в тексте) Мойрами – Парками и Ананке (необходимостью) с ее мировым веретеном[1094]. Но именно соприкосновение с глубокими мифологическими представлениями оказывается вместе с тем обращением к слову новейшей поэзии: с 18‐м и 21‐м стихами – «Снует челнок, веретено жужжит. / <…> О, нашей жизни скудная основа» – ср. у Кузмина в «Глиняных голубках»: «По самой смутной из основ / Снует челнок»[1095]. В концовке 3-й строфы сентенция «Все было встарь, все повторится снова» настолько полигенетична, настолько ассимилирована разными культурными традициями, что, будучи (квази)ответом на серию вопросов предыдущей строфы, она придает тексту статус некоего универсального Слова о бытии, снимающего различие между «древним» и «новым» (в соответствии с панхронным прядением начала строфы). Из возможных примеров бытования в 1900–1910‐х гг. подобных «экклезиастических» формул, появлявшихся в самых разных стилях и в разном оценочном ореоле (пересекавшихся, в частности, с теософскими представлениями о множественности воплощений души – Мандельштам спорил с этими представлениями в эссе «Скрябин и христианство»), укажем у Блока: «И повторится все, как встарь» («Ночь, улица, фонарь, аптека…»); у Кузмина: «Мы пройдем чрез мир, как Александры, / То что было, повторится вновь»[1096]; у Сологуба: «Что было, будет вновь. / Что было, будет не однажды» [из высоко ценившейся Мандельштамом книги «Пламенный круг»; по поводу этих строк комментатор приводит из Пушкина: «Что было, то не будет вновь» («Цыганы»)[1097]].