Избранные труды по русской литературе и филологии

В стихотворении «В игольчатых чумных бокалах…» из цикла «Восьмистиший» комплекс пир во время чумы редуцирован и абстрагирован. Мотивация обращения к нему наиболее проблематична, и лексическая перекличка с песней Председателя (ср.: «нальем бокалы», «Бокалы дружно пеним мы») только подчеркивает это. По-видимому, пройдя через несколько текстов, мотив мыслится теперь не только в отвлечении от обычных применений, но и в ином качестве. Если в «Шуме времени» он был трансформирован в метафору всей русской литературы, то здесь поэт готов сделать из него принцип постижения всех вещей.

Импульсом к такой генерализации могло быть столкновение исходной формулы – пир во время чумы – с иными мотивно-фразеологическими возможностями одного из ее членов, связанными, в частности, со стандартной рифмой «пир – мир», а также архетипическим и усвоенным различными поэтическими традициями представлением о жизни как земном пире и человеке – госте на этом пиру (ср. застывшую метафору «кубок жизни»; у Мандельштама: «Я лишился и чаши на пире отцов»). Хотя исходный комплекс в стихотворении ощутимо редуцирован, актуализуется некоторый абстрактный его признак – антитетичность, благодаря которой пушкинская формула мыслится как существенно адекватная миру, где бесконечно борются и совмещаются несовместимые начала.

У Пушкина на ранг этого признака указывает догадка Вальсингама о том, что воспетый им парадокс, основанный на фундаментальной антитезе жизни – смерти и одновременно вскрывающий относительность самой антитезы, есть преодоление смертной природы человека («Бессмертья, может быть, залог!»). Главная тема Вальсингама поддержана более локальными, в которых она психологически варьирована. Так, приглашая Мери спеть и затем говоря о ее «жалобной песне», он дважды замечает, что добивается столкновения «печали» и «веселья», – т. е. действо пира, противостоящего чуме, само должно быть построено на взаимопроникновении и чередовании разнонаправленных начал. Священник оперирует твердым противопоставлением: «бешеные песни, между / Мольбы святой и тяжких воздыханий». Вальсингам в споре с ним отвечает такими сочетаниями, как «благодатный яд», «погибшее, но милое созданье». Значимо еще то, что он выступает со своим гимном как поэт, дебютирующий сочинитель (являющееся ему виденье умершей жены – «святого чада света» могло для Мандельштама ассоциироваться с Петраркой, которого он переводил около этого же времени[1068]), и в его контрастах и оксюморонах сливаются метод стихотворного искусства и принцип постижения мира, продиктованный душевным опытом (включая этическую амбивалентность, которую он отстаивает перед Священником). Конечно, в направлении той же генерализации мотива, осуществленной в стихотворении «В игольчатых чумных бокалах…», должно было действовать включение темы чумы в философскую («Что есть истина?») коллизию, развернутую в пушкинском «Герое», – стихотворении, к интерпретации которого недавно вновь привлек внимание Л. С. Сидяков[1069].