Избранные труды по русской литературе и филологии

В литературном общении Мандельштама с Пушкиным было множество других участников, что предопределялось глубинными свойствами его поэтики и всем пониманием соотношения поэзии XX века с предшествующей. Эпоха «бури и натиска» не только вызвала пересмотр прошлого, но и резко активизировала (по сравнению с последними десятилетиями XIX века) роль поэзии современной. «Блоком мы измеряли прошлое <…> Через Блока мы видели и Пушкина, и Гете, и Боратынского, и Новалиса, но в новом порядке <…>» – писал Мандельштам («Письмо о русской поэзии»); и, конечно, Блок, при всем его индивидуальном значении, представляет здесь всю новейшую поэзию. Мандельштам был одним из первых, кто понял ее как единое художественное движение, составившее особую фазу литературной эволюции в России (фазу, конец которой в середине 20‐х гг. обернулся для него пятилетней неспособностью писать стихи).

В его текстах разных лет пушкинские реминисценции свободно сочетаются с материалом поэзии как XIX века, так и ХХ. Рассмотрим некоторые случаи таких сочетаний.

Характерное для филологии и критики времени «бури и натиска» сопоставление «Пушкин – Тютчев» Мандельштам (но не он один) вводит непосредственно в стихи. Стихотворение «Воздух пасмурный влажен и гулок…» (1911), как и соседние тексты «Камня» – «Сусальным золотом горят…», «Слух чуткий парус напрягает…», содержит очень определенные тютчевские реминисценции, но «равнодушная отчизна» – так именуется здесь универсальное мировое начало – дает и достаточно ясную отсылку к пушкинской «равнодушной природе» (стансы «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»), которая тем самым сопоставляется с такими мотивами лирики Тютчева, как «природа знать не знает о былом», «всепоглощающая и миротворная бездна» («От жизни той, что бушевала здесь…»), «весна … она о вас не знает … блаженно-равнодушна» («Весна»). Иначе говоря, при том, что в начале века обычно акцентировали различия Пушкина и Тютчева, в данном случае используется черта сходства, важная для ранней лирики Мандельштама с ее ярко выраженными экзистенциальными устремлениями. Но и через девять лет (согласно предположительной, но, как кажется, наиболее вероятной дате), когда характер его лирической речи был уже существенно иным, в стихотворении «Где ночь бросает якоря…» находим «беспамятство природы». В таком виде это противопоставление природного мира – человеческому, историческому соотнесено здесь с основной темой гражданской войны, именуя космический хронотоп происходящего. Пушкинско-тютчевская общность, обыгранная в раннем стихотворении, теперь разработана более прихотливо и детально: «беспамятство природы» – парафраза конкретного тютчевского мотива (в названных стихотворениях), а стык 12–13‐й строк: «гробы / И на пороге тишины» – парафразирует слова финального станса: «у гробового входа» (ср. в «Безверии»: «Тогда, беседуя с отвязанной душой, / О вера, ты стоишь у двери гробовой, / Ты ночь могильную ей тихо освещаешь»); предшествующий мотив потомства (ср. «древо жизни» в первой строфе) восходит к «младая будет жизнь играть». Кстати, в самом тексте тютчевской «Весны» могут быть прочитаны переклички с Пушкиным. Помимо «блаженно-равнодушна», ср.: «Красою вечною сиять» – и «Бессмертьем взор ее сияет, / И ни морщины на челе», а к главной теме стансов – «И страх кончины неизбежной / Не свеет с древа ни листа».