Избранные труды по русской литературе и филологии

Если искать источники оксюморонного построения в «Медном всаднике», то надо учесть два места: «Померкла <…> / Порфироносная вдова», – кроме лексической близости, существенно то, что предметом переосмысления, переконструирования могли стать семантические признаки «блеклости», «обеднения», «ухода из мирской жизни»; «багряницей / Уже прикрыто было зло» (причиненное наводнением) – здесь контраст царственного покрова (багряница – синоним порфиры) и бедности, разорения также мог быть переосмыслен – в сторону метонимического сближения их (должно быть, конечно, учтено и морфологическое сходство слов «власяница» и «багряница»). Возможным представляется и участие в генезисе этой фразы третьей строфы двух стихов из «Последней смерти» Баратынского, актуализированных «Дикой порфирой» М. Зенкевича: «И в дикую порфиру древних лет / Державная природа облачилась». Косвенным подтверждением служит более явная реминисценция тех же строк Баратынского в позднейшем стихотворении «Люблю под сводами седыя тишины…», где «одичалые порфиры» – обозначение одеяния священнослужителей, где звучит «иерея возглас сирый» и он именуется «смиренник царственный», т. е. совпадают (порфира) или близки несколько семантических признаков и комбинаций признаков в этих фрагментах двух стихотворений: бедна – сирый, власяница – смиренник, государство – царственный, грубая – одичалые.

На фоне одической и лично-лирической апологии империи и столицы у Пушкина Мандельштам своими оксюморонами стремится, по-видимому, обозначить мистику русской государственности, но, наметив эту тему на середине текста, не развивает ее, что требовало бы удаления от Пушкина, а делает шаг в сторону – и еще более приближается к нему: «Тяжка обуза северного сноба – / Онегина старинная тоска», заменяя лирическое «я» отсылкой, – одна из реализаций принципа, доминирующего у Мандельштама-акмеиста. (Более открытая позиция «я» в «Заснула чернь! Зияет площадь аркой …» – скорее исключение, подтверждающее правило[1104].) «Северный» в значении «российский» и главным образом «петербургский» – также словоупотребление пушкинской эпохи[1105]. Здесь же – цитата из Анненского, у которого в «Кипарисовом ларце»: «Полюбил бы я зиму, / Да обуза тяжка» («Снег»), что, в свою очередь, тематически и синтаксически перекликается с пушкинскими стихами о временах года: «Ох, лето красное! любил бы я тебя, / Когда б не» и т. д.[1106] Дальнейшие две строки Мандельштама возвращают к городской топографии с ее историческим колоритом; «холодок штыка» на Сенатской площади привносит смутный декабристский обертон. Но одновременно концовка 4‐й строфы начинает переход к более низким ступеням петербургского социума. Переход разыгран лексически, а также морфологически – рядом слов, начатым двумя диминутивами – дымок, холодок и продолженным в следующей строфе такими лексемами, в которых суффикс не выделяется, но которые контекстуально читаются в качестве родственных первой паре: ялики, чайки, пенька («склад пеньки»), сайки. Это движение от Петербурга государственного к Петербургу улицы и «маленьких людей», подготавливающее финальное появление «чудака Евгения», реминисцирует композиционный принцип «Медного всадника».