Избранные труды по русской литературе и филологии

В стихотворении «В безветрии моих садов…» (1909) рифма «невольно – безглагольно» ведет происхождение от рифм «Домика в Коломне» и «Красавицы»: «вольный – наглагольной – богомольный» и «невольно – богомольно» (ср. также «богомольных – добровольных» – из последней строфы VI главы «Евгения Онегина» в ее первом издании, перенесенной затем автором в примечание 40 к роману). Лексические (сад), семантические и фонетические черты позволяют связать с этим эпизодом строку в одной из редакций «Грифельной оды»: «Нагорный колокольный сад». Заметим, что строки рассматриваемого мандельштамовского текста – «В юдоли дольней бытия / Она <роза> участвует невольно» – тематически корреспондируют с противопоставлением героини ее окружению, развернутым в первой строфе стихотворения Пушкина, особенно со 2–4-м стихами. В пользу предлагаемого сближения говорит и то, что, хотя у Мандельштама роза – некоторая эманация «я», это слово заведомо удерживает свои условные традиционно-поэтические значения, а одно из наиболее устойчивых таких значений – красавица.

Ранняя поэзия Мандельштама концентрируется вокруг достаточно четко выделяющегося смыслового и эмоционального ядра. Сжатая формула этого лирического мира дана в четверостишии «Звук осторожный и глухой…», которым открывалось второе и последующие издания «Камня». Тексты сближают с тишиной избранный круг «тихих» эмоций и состояний, малых, убывающих количеств – и соотносят с ней сумерки, сумрак, туман и туманное (все это в метафорическом и неметафорическом значениях), слабость, тонкость, печаль, нежность, сон. Весьма значимы семантика отсутствия, негирования и соответственно, как давно замечено исследователями, – лексические формы с не и без. Один из характерных текстов – «Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…» (1908). Тем любопытнее, что типичный ход: «Невидимый и непонятный шорох / Под пеплом вспыхнул и уже погас» – опирается на строчку «Евгения Онегина»: «Погасший пепел уж не вспыхнет» (I, LIX)[1099]. Родственно этому угасанию – охлаждение в стихотворении «Где вырывается из плена…» (1909–1910?), и здесь также перекличка с «Онегиным»; ср. 5–6-й стихи: «О время, завистью не мучай / Того, кто вовремя застыл» – и «Блажен, кто вовремя созрел, / Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел» (VIII, X)[1100]. Мандельштам до 1912 г. еще не отделил себя радикально от символистской поэтики, которая в историко-литературном плане может быть трактована как неоромантическая. В этом смысле два последних эпизода представляют собой обращение к прообразу, к языку собственно романтической (отчасти и предромантической) эпохи, говоря конкретнее – к лирическому психологизму русской элегии и к элегической фразеологии; то обстоятельство, что Пушкин в «Онегине» уже дистанцирован от них, для подобного использования не существенно. В «Где вырывается из плена …» есть и другая реминисценция (они расположены симметрично – во вторых стихах каждого катрена): «Потока шумное стекло»; у Пушкина: «Залива зыбкое стекло» («Бахчисарайский фонтан»)[1101], «И вод веселое стекло» («Евгений Онегин», I, XLVII). Воспроизведение метафорического перифраза и ритмико-синтаксического построения стиха делает сходство несомненным.