Избранные труды по русской литературе и филологии

(ср. зимнюю тему в гимне Вальсингама!).

Мандельштам говорит о «родовитости» литературы, а немного ранее цитированного фрагмента – о том, что Вл.В. Гиппиус «учил строить литературу не как храм, а как род». Ко второй фразе цитированного пассажа надо учесть, что в посланиях, которыми обменивались Пушкин и Языков (и в примыкающем к ним стихотворении Языкова «Тригорское»), содержится представление о доме – родовом доме, имении, где поэт – вдали от властей и светской суеты – живет жизнью независимой, близкой к природе и творческой. Подобная трактовка дома, идущая из поэзии XVIII века, в частности от Державина, также была широко распространена.

Таков, возможно, источник мандельштамовского родовитого дома литературы. (В том же 1923 г., когда был написан «Шум времени», Мандельштам в «Заметках о поэзии» открыто ввел Языкова в свой художественный мир, а в 1932 г. в «Стихах о русской поэзии» поставил его в вакхическом ореоле рядом с Державиным.)

Пир поэтов, особенно у восторженного Языкова, – «ума и сердца благодать», момент творческого диалога, взлета воображения («Как быстро, мыслью вдохновенной, / Мечты на радужных крылах, / Они летают по вселенной / В былых и будущих веках!»). Это заставляет вспомнить одно клише, которое указала Ахматова в своих пушкиноведческих заметках, в пункте «Остатки французской рифмы»: «Poésie – banquet d’ambrosie» (поэзия – пир богов). Отсюда у Пушкина «пир воображенья», на который поэт призывает музу, в таких стихотворениях, как «К моей чернильнице», «Разговор книгопродавца с поэтом»[1074].

Гости, входящие в дом литературы, олицетворяют у Мандельштама литературные поколения, по крайней мере таков один из коннотатов. В этой связи стоит остановиться на редко упоминаемом пушкинском наброске, который считается программой стихотворного сочинения и датируется 1828 г.[1075] Текст автографа включает перечень «Прежняя любовь. Пир поэтов. Деревня», и, как писал Б. В. Томашевский, «быть может, „Пир поэтов“ и есть тот замысел, программу которого развивают эти заметки». Они представляют собой диалог из нескольких фраз «ст<арого?> поэта» и «юноши». Второй приветствует первого и от лица некоего «мы» (чье присутствие, по-видимому, предполагается) чествует его литературную славу; поэт говорит, что его «гений <…> угас», и продолжает: «другие времена, другие вдохнов<ения>, другой поэт». Две реплики (первая и последняя в тексте) перекликаются с написанным через два года (если верна датировка плана) «Пиром во время чумы»: 1) «Юноша. Председатель пира <?> тебе и первая чара»; 2) «Спой нам что-нибудь» (явно – обращение юноши к поэту, подразумевающее чтение стихов; ср. в 3-й строфе VIII главы «Евгения Онегина» о музе, приведенной поэтом в «безумные пиры»: «За чашей пела для гостей, / И молодежь минувших дней / За нею буйно волочилась»). Мандельштам мог знать этот текст по известному описанию пушкинских рукописей В. Е. Якушкина, который впервые опубликовал набросок, и по собранию сочинений под редакцией Брюсова, который «довольно странно», по словам М. А. Цявловского, составил из текста автографа стихотворный диалог. Правда, в обеих публикациях отсутствовали перечень с пунктом «Пир поэтов», первое обращение юноши к председателю, как и сами слова «юноша» и «председатель», – все это было прочитано и опубликовано уже после выхода «Шума времени»; с «Пиром во время чумы» в транскрипции Якушкина и переделке Брюсова могла ассоциироваться только реплика с просьбой спеть. Тем не менее коллизия смены литературных эпох и поколений ясно намечена в остальной части текста, и даже с оттенком того, что у Мандельштама передано словами «о самолюбии, дружбе и смерти» (тогда как в посланиях Пушкина и Языкова представлен лишь средний член этой триады). Знал Мандельштам о пушкинском замысле или нет, но он фактически именно соединил пир во время чумы и пир поэтов.