Избранные труды по русской литературе и филологии

Еще Б. Я. Бухштаб указывал по поводу «Tristia» на вольный перевод этой элегии Батюшковым[1088]; в 70‐х гг. то же указание было сделано в монографии о Батюшкове[1089] и в комментариях Н. И. Харджиева. Менее ясен вопрос о Пушкине. Русское литературное сознание (не филологическое знание!) ассоциирует Овидия с Пушкиным, и если «наука расставанья» ведет к «Науке любви», то параллельно и к онегинской «науке страсти нежной, / Которую воспел Назон» (1, VIII)[1090]. Для рассматриваемого случая имеет значение и звуковой, особенно консонантный состав слова «страсти», поскольку Мандельштам расставляет в тексте фонические знаки слова «Tristia», а в качестве таковых выступают р, с, т, а также слоги три, сти, ри, ти (здесь мы воздерживаемся от демонстрации материала). Кларенс Браун настаивал на том, что пушкинское присутствие в «Tristia» весьма значительно. По его мнению, оно сказывается тем, что в отличие от Овидия стихотворение говорит не только о расставании, скорби, но и о будущем, о радости – в духе «печаль моя светла»; эпизод гадания восходит к «Евгению Онегину», что согласуется и с цитацией Ахматовой, – ранее в стихотворении, к ней обращенном, Мандельштам также соотносил свою современницу с Пушкиным, причем именовал ее Кассандрой, т. е. она была сделана пророчицей; наконец, имя Делия несколько раз фигурирует у Пушкина и дважды в заглавиях[1091]. С. В. Полякова (в докладе, представленном на симпозиуме по Мандельштаму в Бари, 1989) оспорила эту трактовку, но, в свою очередь, указала на то, что «веретено жужжит» в 18‐й строке – реминисценция «жужжанья <…> веретена» в «Зимнем вечере», а также на прядущую старуху в элегии Тибулла.

Некоторые детали в «Зимнем вечере» и переводе Батюшкова в определенной степени сходны[1092], что позволяет нам приблизить пушкинский текст к «Tristia»[1093]. У Батюшкова старуха заменена «подругою» героини, «наперсницей любви», но она же за веретеном рассказывает Делии старинные легенды – ср. песни няни («подружки <…> юности»); в обоих текстах прядение происходит зимним вечером и говорится о засыпании за этим занятием.

В связи с жужжаньем стоит обратить внимание на роль шипящих. У Пушкина она особенно заметна в концах строк: рифмы «лачужка – старушка – подружка – кружка», «жила – шла», а также «обветшалой / зашумит» (концевые слова смежных строк, при перекрестной рифмовке; шум бури – вторая, помимо шума веретена, мотивировка игры на шипящих), и само «жужжанье», поддержанное в своем стихе через «дремлешь». У Батюшкова намечена подобная же аллитерация, с теми же ситуационными мотивировками: