Избранные труды по русской литературе и филологии

Так «впитывал» в себя разные замыслы разных лет мотив пира во время чумы: «От легкой жизни мы сошли с ума…» (1913), «Кассандре» (1917), «Фаэтонщик» (1931), «В игольчатых чумных бокалах…» (1933), вероятно, и «Я скажу тебе с последней прямотой…» (1931); ср. перекличку текстов 1913 и 1933 гг.: «легкая жизнь» и «легкая смерть» (4-й стих). В заключительных пассажах «Шума времени» тот же пушкинский мотив положен в основу иносказания, описывающего некий внутренне и исторически завершенный феномен – «дом» и «пир» русской литературы XIX и начала (до революции 1917 г.) XX века.

В ранней редакции стихотворения 1913 г.[1061] не было слова «чума» и тем самым – отсылки к Пушкину; в 3–4-м стихах скорее можно уловить реминисценцию Сологуба: «Пора, пора остановить качели, / Пока совсем не воцарилась тьма» (ср. качели в более явно связанном с Сологубом стихотворении «Только детские книги читать…»). Пушкинская реминисценция, следующая в переработанной редакции строфы за «напрасным весельем», намечает для этого камерного текста некоторую надличную перспективу «места и времени», их ощущение одним из «мы» – в соответствии с достаточно сильными в русском литературном языке социальными коннотатами сочетания «пир во время чумы». Особенно это относится к варианту 4-й строки с концовкой «о пьяная чума», более прямолинейному и «жесткому» по сравнению с вариантом первой публикации – «о нежная чума» – оксюмороном (ср. позднее «нежные гроба» в «Черепахе»), несколько противодействующим узуальным коннотатам. Возможный источник оксюморона – заключительные строки гимна Вальсингама: «И Девы-Розы пьем дыханье – / Быть может – полное Чумы!»

В «Кассандре» те же фразеологически-общелитературные значения пира во время чумы использованы в значительно более сложно построенном контексте. Межстрофические связи относят эти значения к происходящему «в декабре семнадцатого года» и прозреваемому будущему. Как известно, Ахматова прямо засвидетельствовала, что в строках о «солнце Александра сто лет назад» переданы ее слова о Пушкине[1062], – по-видимому (так следует из контекста стихотворения), о Пушкине и большевистской революции. Поэтому возможно усмотреть пушкинскую тему и в первой строфе: тогда «воспоминанье» будет относиться к столетнему прошлому (ср. формулу «прошло сто лет» в «Полтаве» и «Медном всаднике»), противопоставляемому революции (инвектива по адресу которой начинает следующую строфу), а противопоставление внутри начальной строфы («Я не искал <…> твоих губ» – «Но <…> воспоминанье мучит нас») окажется близким к классической в истории русской поэзии антитезе любовной и гражданской лирики (ср. у Пушкина зачин оды «Вольность»). При таком прочтении композиция стихотворения проясняется в качестве кольцеобразной, поскольку «солнце Александра», т. е. продолжение и эксплицирование темы Пушкина и его эпохи, появляется в одной из двух известных редакций в предпоследней строфе, а в другой редакции – в последней. В аспекте нашего рассмотрения специфика текста как раз и заключается в том, что устойчивый мотив, априорно маркированный в качестве пушкинского, соотнесен с индивидуальной, чисто контекстуальной темой «солнца Александра». Отметим также, что 16‐й стих в редакции 1919 г. – «И зачумленная зима» – может быть возведен к сравнению чумы с зимой в песне Вальсингама.