Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

Для этого ему понадобилось возвеличить Курбского и создать на основе его оценок образ Грозного, в одночасье «обуянного безумием» и превратившегося в «необузданного и кровожадного деспота». Хотя необузданным деспотом был как раз Курбский, что стало ясно всему свету, когда он переселился в Литву[242], но было, конечно, свойственно ему и прежде, хотя оставалось шито-крыто. В своих сочинениях Курбский отстаивал как раз своё – и всех бояр-вотчинников – право на ничем не ограниченные своеволие, необузданность и деспотизм, освящённые, в его глазах, обычаем. А намерение царя всех их обуздать рассматривал как попытку их «пожаловать в звание холопов государевых».

И ещё один «обычай старины» горячо отстаивал Курбский: свободу бояр отъехать в чужую землю, то есть перейти на службу к иному государю (что он сам и сделал). Хотя в глазах не только русского царя, но и значительной части знати (даже на Западной Руси) такое поведение уже воспринималось как предательство земли русской, а значит как преступление. В своих письмах, номинально адресованных Иоанну, но достаточно широко расходившихся в списках по обе стороны границы[243], Курбский о-правдывает[244] свой отъезд не столько особыми своими обстоятельствами, сколько тем, что любой боярин в любых обстоятельствах по собственной воле вправе был так поступить.

Курбскому вольно́ было видеть во всём этом обычай, и такой обычай в прежней, догосударственной Руси действительно существовал. Обычай предательства – предавали всех: родичей, союзников; подданные – правителей, правители – подданных. Но этот обычай не просто отжил своё, он был изжит – и дорогой ценой. Божественная педагогика, которую на Востоке именуют кармой, предоставила русским неумолимого учителя: Чингис и его потомки не только показали им, какого могущества может достичь народ, не допускающий предательства, но и карали железной рукой любые его проявления на всех подвластных им землях, как того требовала Яса[245]. И только изжив обычай предательства в своей среде, русские смогли стать нацией – выйти из состава монгольского государства и создать собственное (см. II.0.4).

Так что Курбский в обоих случаях отрицал свою (и боярства в целом) причастность к русскому государству и настаивал на своей свободе от него. Русское государство уже было (со времён Ивана Великого, как мы помним), но Крупский его не заметил и сводил всё к своим личным отношениям – не с царём, олицетворяющим это государство, а с Иваном Васильевичем Московским, таким же, по сути, как он сам, вотчинным владетелем. Да, могущественным владетелем, но не строящим государство, а просто расширяющим свои владения с использованием доступных средств, в том числе содействия (не службы!) других владетелей – князей и бояр. А содействует кому-либо любой человек не по долгу, а по собственной воле: хочу – помогаю, а хочу – нет. В этом суть отстаиваемой Курбским воли – в другом смысле этого слова, как неограниченной свободы, вольницы. В этом и состояло единственное идеологическое содержание сочинений Курбского. А Грозного ему удобно было представить Ужасным[246], чтобы объяснить, почему помогать ему больше не хочется.