Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

«Салтыков предложил новость – не только в русской, но и в европейской истории: по сути, полноформатную Конституцию. В начале XVII века! Пройдут столетия, прежде чем идея конституционной монархии овладеет умами европейских мыслителей. Откуда она взялась в периферийной, отсталой и главное, неевропейской, если верить консенсусу, Москве?»[235]

О чём это он? Оказывается, о выдвинутых Семибоярщиной условиях, на которых Владиславу Вазе (сыну польско-шведского короля Сигизмунда III) было предложено занять российский престол. В другом месте[236] он примерно так же, хотя и с меньшим восторгом (всё-таки XVIII век на дворе) квалифицирует «кондиции» – условия, выдвинутые Верховным тайным советом, на которых на российский престол приглашалась герцогиня Курляндская (Анна Иоанновна). Между тем кондиции (будем дальше пользоваться этим термином) – это почтенный и общепринятый в Европе политический жанр[237]: когда призывают на престол иноземную венценосную особу, то обычно формулируют условия. Главным из них всегда является соблюдение местных обычаев (которые иноземец вправе не знать). А для надзора за соблюдением условий образуется комиссия из местной знати (регентский совет, Семибоярщина, Верховный тайный совет, Боярская дума и т. п.). Так поступали множество раз при смене династий. Кондиции польская знать выдвигала всем избранным монархам: Иоганну Люксембургскому, Генриху Валуа, Стефану Баторию, Вазам и пр.

Бывало и так, что кондиции выставляли даже собственным природным монархам. Так венгры поступили с королём Андрашем II Крестоносцем ввиду того, что за время похода он утратил связь с родиной и «онемечился».

Ничего не напоминает? Конечно, Билль о правах! Тов. Янов это сходство тоже усмотрел, но сделал противоположные выводы – принял кондиции за конституцию. И это, конечно, не «случайная ошибка», а презумпция: раз Билль о правах уже сочли конституционным актом, значит и это – конституция. И вообще, конституция должна быть. Потому что, как считают многие, она является средством ограничения власти. А власть следует ограничивать – ведь это прилично, цивилизованно.

За этими утверждениями скрывается полное непонимание природы власти. Потому что власть всегда ограничена, если это не власть всемогущего Бога. Она ограничена суммой отношений, в которых властители повелевают, а подвластные добровольно подчиняются. Причем власть ограничивает себя сама ровно настолько, насколько она знает, в чём эти отношения состоят. В точности как Маленький принц Сент-Экзюпери, точно знающий, когда следует повелеть солнцу взойти. То есть власть – это также непротивление сторон, поэтому может, в частности, основываться и на «договоре», хотя тут его природа состоит лишь в том, что стороны осведомляют друг друга о характере своих отношений, обмениваясь необходимым знанием. Что может быть сделано и другими способами, а также может и не понадобиться, если нужное знание общеизвестно, например сохраняется в обычае.