Божественный лик Византии

Тринадцатый век едва ли может быть признан блестящим для Империи. Хотя после 60 лет нахождения под властью латинян Константинополь был освобожден горсткой греков и император триумфально вошел в столицу, внешнеполитическое, экономическое и военное положение Византии было крайне тяжелым. Окруженный многочисленными врагами, Михаил VIII Палеолог (1261—1282) как деятельный и энергичный государь весьма успешно использовал тот единственный шанс, который предоставило ему время. В течение 20 лет (!) при восьми папах он сумел нейтрализовать все претензии Запада на территорию Империи и сам царский престол, которых было немало.

Так, уже непосредственно после освобождения Константинополя, папа Урбан IV` (1261—1264) повелевает всему Западу собрать новый Крестовый поход против Византии. Он требует от ордена францисканцев примкнуть к этому походу, отлучает от Церкви единственных союзников греков – генуэзцев, разрешает Вильгельма Ахайского от клятвы не воевать с Палеологом, поддерживает претензии на византийский престол у Болгарского царя и Эпирского деспота Михаила. По мнению авторитетных историков, только изумительная ловкость Михаила Палеолога помешала созданию коалиции всего Запада против Византии и предотвратила гибель Империи[1305].

В этой связи попытки Михаила Палеолога завязать унию с Римом диктовались не какимито тщеславными мотивами подчинить себе священство, но исключительно желанием спасти государство и Церковь, пожертвовать малым для большего выигрыша. Согласимся, донельзя стандартный прием в политической деятельности. И благодаря тонкой и выверенной политике царя Византия с честью прошла эти испытания. Обезоруживая пап намеками на возможную унию, Михаил не только нейтрализовал все козни западных правителей, но и успешно отобрал у них ранее завоеванные крестоносцами греческие области и города, попутно успешно борясь с мусульманами, тревожащими восточные территории.

Уже под конец жизни, будучи анафематствованным папой за отказ от выполнения ранее взятых на себя договорных обязательств, он одерживает блистательную победу над последним могущественным врагом – Сицилийским королем Карлом Анжуйским (1262—1282). Безусловно, встретившись с сопротивлением по поводу унии среди своего ближайшего окружения, император прибег к естественному оружию всякой политической власти – уголовному преследованию, причем пострадали не только представители клира, но и ближайшие родственники самого царя.

«Легко было, – справедливо писал известный исследователь А. Катанский (1836—1919), – его сыну и преемнику Андронику быть более нравственным после того, что сделал для безопасности Империи со стороны Запада его отец»[1306].

Аналогичный мотив – спасение гибнущей Империи был присущ и другим императорам, склонявшимся к унии с Римом: св. Мануилу II (1391—1425) и Иоанну VIII (1425—1448) Палеологам. В конце XIV – начале XV в. Империя переживала самые трагичные (и уже последние) дни за свою тысячелетнюю историю. Падение Константинополя для всех считалось делом решенным, и Византия видела картины неслыханного позора. Сам св. Мануил, еще юношей, находился при дворе султана Баязета (1389—1402) едва ли не в качестве заложника и неоднократно подвергался угрозе убийства. Под влиянием сильнейшей турецкой угрозы, и первый и второй цари совершили длительные поездки на Запад, пытаясь заручиться помощью папы и европейских государей. Но, за незначительными исключениями, помощь не поступала. Вместе с тем, непременным условием союзнической помощи Римские первосвященники выставляли унию с Католической церковью.