Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Яркое участие Тютчева в этом процессе обнаруживает «Ода Бетховену»: «Полнеба охватил костер». Здесь О. М. подхватывает излюбленную формулу старшего поэта: «Полнеба обхватив бессмертною зарею» («Прекрасный день его на западе исчез…»); «Она <радуга> полнеба обхватила» («Как неожиданно и ярко…»); «Полнеба обхватила тень» («Последняя любовь»). Иногда же, напротив, цитата подается как «незаметная» – например, в начале одного из самых замысловатых, с двоящимся субъектом, стихотворений второго «Камня», где она к тому же составляет часть подчеркнуто колористического (в осенних красках) описания: «С веселым ржанием пасутся табуны» (см. у Тютчева «Конь морской»).
В середине 1910‐х гг. «поэзия поэзии» не оставляет у О. М. места для пейзажной и любовной лирики. Природа, традиционная универсалия лирического творчества, теряет у него самодовлеющее значение. Она оказывается неотделима от культуры; каждое из двух начал, отмечают исследователи акмеизма, может выступать в качестве метафоры другого (ср., напр., «Природа – тот же Рим и отразилась в нем…»). При этом «поэзия поэзии» для О. М. – не только «блаженное наследство» европейской литературы («Я не слыхал рассказов Оссиана…»), но и большие культурно-исторические комплексы, будь то западное или восточное христианство либо разделение западных вероисповеданий. Тютчев оказывается ему нужен всегда. В «Поговорим о Риме – дивный град…» он применяет признаки, взятые из «Весенней грозы»: «Послушаем апостольское credo: / Несется пыль, и радуги висят!»; в источнике: «<…> пыль летит, / Повисли перлы дождевые, / И солнце нити золотит». В последней строфе О. М. луна над форумом неизбежно должна восприниматься на фоне тютчевского «Рим ночью».
«Лютеранин» написан на основе изучения двух стихотворений Тютчева – «Я лютеран люблю богослуженье…», «И гроб опущен уж в могилу…». Во втором, в отличие от первого, есть ирония (над привычной обрядностью) и есть апофеоз природного начала; но то и другое далеко от О. М., и он оставляет в стороне второй текст (впрочем, учитывая его в концовке – запретом на витийство перед лицом смерти), однако и к первому не приближается слишком близко, чтобы не натолкнуться снова на «подводный „камень веры“» и остаться в пределах художественного мира – вне «рокового круговорота» конфессиональных коллизий. [Ср. в позднейшем «Концерте на вокзале» замену тютчевской фразы из первого «лютеранского» стихотворения – «В последний раз вам Вера предстоит» на: «В последний раз нам музыка звучит» (Ronen. P. XVIII–XIX)].
Отношения с Тютчевым иногда высвечивают черты индивидуальной эволюции О. М., как было в случае «Silentium’а». Сопоставление тютчевского «Полдня» с «Есть иволги в лесах, и гласных долгота…» не менее показательно: «первооснова жизни» на границе природы и культуры – тема не Тютчева, а именно О. М., еще осложненная в стихотворении 1914 г. возможностью читать такое направление поэтической рефлексии как реализацию финального призыва «Silentium’а» («Останься пеной, Афродита»), тем более что, как и там, поэт фокусирует момент, предшествующий рождению искусства, – она <нота> «еще не родилась», грань не перейдена, и, следуя формуле «Природа – тот же Рим», можно сказать, что природа здесь – «тот же Тютчев», какой он оставил ее в «Полдне».
Для периода «Tristia» следует назвать раньше всего «На страшной высоте блуждающий огонь…» – стихотворение, написанное «вплотную» к тютчевскому ноктюрну «Как океан объемлет шар земной…», что специально продемонстрировано цитатой 5-го стиха, передающего исходную мысль космической фантазии старшего поэта. Цитация варьирует зачин: «На страшной высоте земные сны горят» (возможные коннотаты – сожжение прошлого, в том числе исторического предания и мифологии города) – и этот феномен включается в ряд симптомов происходящей катастрофы – гибели Петербурга. В то же время трагедия облечена здесь покровом фантасмагории, сновидения. Следующий ход, соотносящий текст с источником, целиком выдержан в том же ключе: «волшебный челн» из третьей строфы Тютчева превращается в «чудовищный корабль» (также в третьей строфе).