Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
По крайней мере трижды О. М. обращался – по-разному – к «О вещая душа моя…». Так конструируется концовка в «Сусальным золотом горят…»; тютчевское «как бы двойное бытие» получает в этом стихотворении особое контекстуальное значение: одна строфа дает фрагмент некоего детского мира, другая резко уходит в совершенно иной лирический план, связанный с первым через мотив неживого. Возможно, это решение вызывало сомнения автора, и он отложил публикацию строфы до книжного издания 1916 г. Другой ход – деспиритуализация – был испробован в «Воздух пасмурный влажен и гулок…»: «И двойным бытием отраженным <в озере> / Одурманены сосен стволы». Еще одна реминисценция: пара эпитетов, которыми Тютчев описывает дневную часть «двойного бытия», – «болезненный и страстный» (т. е. подверженный страстям), превращается у О. М. в «болезненный и странный» (ср. это сочетание у Брюсова в стихотворении «Весь день был тусклый, бледный и туманный…» из «Tertia vigilia») и характеризует единый монистический мир, в котором существует «я» («Слух чуткий парус напрягает…»). Если, отвлекаясь от того, что мир Тютчева принципиально дуален, искать у него хотя бы некоторые соответствия к этим определениям, к экзистенциальному минору раннего О. М., то следует, видимо, указать на вторую строфу в «Как над горячею золой…», с ее признанием: «Так грустно тлится жизнь моя / И с каждым днем уходит дымом, / Так постепенно гасну я / В однообразье нестерпимом!..».
С тютчевским определением переходит к О. М. категория свободы (в философическом и «натурфилософском» смысле, а не в гражданском), причем он прямо относит эту характеристику к «я». У Тютчева: «Лишь в нашей призрачной свободе / Разлад мы с нею <природой> сознаем» («Певучесть есть в морских волнах…»). У О. М.: «И призрачна моя свобода, / Как птиц полночных голоса» («Слух чуткий парус напрягает…»). Картина мира младшего поэта не допускает ничего подобного пантеистской апологии в духе «Не то, что мните вы, природа…», как не принимала она другой романтический соблазн – противопоставление личности и «толпы» («Silentium»). Скорее можно думать, что О. М. буквально воспринял и по-своему разработал (в сторону отождествления человеческого и природного начал) позднюю тютчевскую максиму «Природа – сфинкс. И тем она верней…». Ср. в том же «Слух чуткий…» перед цит. строками: «Я так же беден, как природа, / Я так же прост, как небеса».
Тютчев постоянно в поле внимания и работы О. М. Иногда не вполне ясно, какой именно текст он имеет в виду в первую очередь. Так, «Вечер нежный, сумрак важный…» ориентирован, как кажется, сквозь Вяч. Иванова (от которого здесь «дионисийский» колорит) на знаменитые «Сумерки» («Тени сизые смесились…»), но М. Л. Гаспаров усматривал в подтексте этого стихотворения «Сон на море» (Гаспаров. С. 730).
В 1911 г., при появлении слухов о находке новых текстов Тютчева, О. М. предвкушает знакомство с этими [как он писал Вяч. Иванову 21 авг. (3 сент.)] «сокровищами» (о том же он говорил С. П. Каблукову, который отметил это в дневнике 16 сент.). [Письма Тютчева к А. В. Плетневой, о которых говорил О. М. (он, вероятно, помнил обращенное к ней стихотворение «Чему бы жизнь нас ни учила…»), см. в публикации Т. Г. Динесман в: Литературное наследство. М., 1988. Т. 97. Кн. 1.] Позднее он стремится привлечь Тютчева к рассуждениям, обосновывающим акмеизм. В «Утре акмеизма» это не только ссылка на «Problème» в пассаже о строительстве и архитектуре, но и «идеологическое» заключение статьи, которое принято считать измененной цитатой из стихов С. М. Городецкого, но именно изменение существенно приближает слова Городецкого к тютчевскому «Летнему вечеру»: «Грудь дышит легче и вольней, / Освобожденная от зною». Если учесть, что О. М. ставил в вину символизму, что «там всегда жарко из‐за пристрастия к „мировым темам“ и „понятиям с большой буквы“» («Письмо о русской поэзии»), казус не покажется только случайным совпадением.
Акмеистический поворот в некоторой мере питался давней мечтой о сочетании Тютчева и Верлена, «суровости» и «ребячества». Во всяком случае вторая часть этой формулы вполне может быть отнесена к многочисленным «нелирическим», сниженно-комическим текстам 1912–1914 гг., подчеркнуто, в том числе автопародийно, противопоставленным прежней лирике [в одном из них и появляется «старик, похожий на Верлена» («Старик»)]. Но первоначальный лирический мир преобразовывался не только «снизу». Появилось и до конца оставалось в числе главнейших то структурное свойство, которое В. М. Жирмунский в 1916 г. охарактеризовал с помощью термина Ф. Шлегеля, – «поэзия поэзии», подчеркнув глубоко присущее О. М. стремление к «претворению чужих художественных культур» (Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977. С. 123). Если сниженная серия открывала мир объектов, в противовес замкнутому и анемичному личному существованию, то литературные и культурно-исторические реалии строили реформируемую поэтическую систему «сверху».