Электронная книга - «Букет для телохранителя (СИ)». Краткое содержание книги:
Тони чертыхается себе под нос и решает завтра же запретить «офисному планктону» заходить на полигон, а потом вспоминает Стива и его улыбку, обращенную к Барнсу. Кому и что он пытается запретить, заходясь в бессильной ревности? Он действительно ведет себя как капризный ребенок – это даже Бартон заметил. И даже высказался на тему в привычной манере.
– Ты так очевидно и уныло им завидуешь, что тебя становится жалко, – он оккупирует один из стульев в мастерской, наблюдая за работой Тони – тот снова пытается успеть как можно больше до того, как перестанет дышать.
– Спасибо, я тоже тебя ненавижу, – Тони отбривает эту жалость обратно, набрасывая на планшете новую схему усиленной конструкции выходных дуг первого прототипа реактора, а Бартон только ухмыляется.
– Ненависть? О, мы с тобой еще не настолько близки, чтобы я тебя ненавидел.
– Дай мне только шанс, – обещает Тони, гадая: сколько еще телохранитель будет его отвлекать от работы – он не собирается проводить в мастерской еще и эту ночь – Пеппер точно сожрет его живьем.
– Всегда мечтал, чтобы престарелые миллиардеры пытались залезть ко мне в трусики.
– Я не старый! – возмущается Тони, не стерпев, а крутнувшись на кресле, натыкается не на обычную ехидцу, а на искреннее тепло и веселье в глазах Бартона. На мягкую улыбку и расслабленную позу. На грубое противоречие жестоких фраз о жалости и чужих трусах. Он абсолютно, целиком и полностью, перестает понимать своего телохранителя. Человека, что действительно его жалеет, но при этом с удовольствием продолжает давить на больное.
Вот только у Тони нет времени, чтобы разбираться с чужой мотивацией. Времени у него уже просто нет.
***
После того, как он узнает, что Одинсон все-таки будет жить, его кашель становится только хуже. «Выходит на стерео», – ворчит Тони про себя, но не может сделать с этим ничего кардинально нового: все те же попытки забыться в работе да лекарства. Хотя сам себе он уже напоминает наркомана со стажем, а работает – скорее на автомате, чем с энтузиазмом – все равно он не успеет сделать все, что запланировал. Но он попытается сделать максимум, а остальным в его отсутствие займется Беннер. Брюс – вот кто настоящий друг – он не жалеет, а сочувствует до глубины души, и вот это утешает Тони гораздо лучше, чем попытки Бартона его разозлить или попытки Лафейсона оправдать Тора. Насчет последнего – это Тони предполагает, так как думает, что ничего иного Локи, неожиданно объявившийся в его мастерской с утра пораньше, наверняка не скажет. Тот деловито просит Брюса оставить их наедине, но напрочь игнорирует Бартона, и Тони со вздохом складывает руки на груди, ожидая нового «избиения лежачего».
– Романофф все еще работает с информаторами, но и того, что мы уже собрали, хватит для очной ставки, – он кладет на стол перед Тони папку с бумагами, а тот лишь вскидывает брови.
– А можно начинать разговор не с середины? Если вы нарыли что-то еще, то идите к Поттс – я передам ей свой пакет акций, – у него осталось недели две, не больше, и он планировал последнюю из них провести, заперевшись дома с бутылкой виски, а не в зале суда.
– Ты, скорее всего, восстанешь из могилы, когда узнаешь, что я был всего лишь вершиной айсберга, – Лафейсон глумится, и у Тони холодеет под сердцем – его добьет не ханахаки, у него точно будет инфаркт. – Или тебе, как и Тору, нужна дополнительная мотивация?
Лафейсон внимательно считывает реакцию с чужого лица, а Бартон за его спиной отчетливо хмурится и стискивает кулаки.
– Мотивация для чего? – у Тони перехватывает дыхание, а в легких что-то хрипит и клокочет, стремясь наружу.
– Для того, чтобы жить, конечно же, – Локи фыркает и пожимает плечами как само собой разумеющееся. – Я-то в любом случае получаю выгоду, а вот ты, Старк, пойдешь ко дну вместе со своей компанией, если так и не перестанешь прятать голову в песок. Подальше от реальности и от того, что тебя убивает.
– Не помню, чтобы вменял тебе в обязанности читать мне нотации или учить жить. Или умирать, – Тони мгновенно ощетинивается и приходит в бешенство. Неужто вид синеющего и задыхающегося Тора произвел на Локи такое впечатление, что тот не смог остаться беспристрастным не только к нему, но и к Тони?! А не пойти бы ему… туда, откуда он пришел?
Лафейсон же только снова ухмыляется, стучит пальцем по принесенной папке, разворачивается и уже через плечо бросает ехидное:
– Нет необходимости. Но пожалуйста.
Он уходит, деловито прикрыв за собой дверь, Бартон шагает ближе, а Тони только выставляет вперед руку в останавливающем жесте. То, что Локи и Наташа еще что-то нашли – неудивительно – он и сам подозревал, что врагов у него будет больше, чем один или даже два. Дело не в этом. Дело в том, что Лафейсон нагло ему врет – его «выгода» никогда бы не излечила Тора, если бы с его стороны был замешан только «шкурный» интерес. Он должен был чувствовать что-то к нему – хотя бы оценить за внешность. Или примерить на себя роль «альфонса» и вжиться в нее. Или по-настоящему захотеть видеть Одинсона рядом, говорить с ним, касаться, ответить на предлагаемую ласку, тепло и заботу… Если только, конечно, Лафейсон не врал им всем с самого начала – он мог бы целенаправленно тащить Тора в постель, потому что уже хотел именно его.
Так или иначе, но симпатия Локи должна была быть искренней и достаточно сильной. И продолжительной настолько, чтобы у Одинсона не случилось рецидива. Вот откуда ветер дует – если Локи перестанет получать «выгоду», он разойдется с Тором, и если того это не убьет, то точно навсегда отвратит от каких-либо чувств вообще.
Лафейсон в наглую заявляет, что позволил любить себя и получает от этого удовольствие, тогда как Тони сдался, даже не начав борьбу за них. А не много ли он на себя берет? Он не знает о нем ровным счетом ничего и не имеет никакого права судить. Он думает, что если укусит руку, которая его кормит, его за это не выпнут под зад? В конце концов, он теперь тоже может однажды оказаться на месте Тора и Старка, и если окажется, то только тогда сможет разглагольствовать о том, как нужно жить или умирать. Если бы он сам испытал это, вот тогда бы Тони к нему прислушался, а сейчас может только злиться на чужое бесцеремонное бахвальство.
– Напомни мне перевести его в уборщики, – больше он никак не может прокомментировать ситуацию и берется за оставленные бумаги.
– Я – не твоя секретарша, – фыркает Бартон, но Тони уже не слышит.
Первые же строки начинают плыть перед глазами. Он моргает, опешив, вчитывается внимательнее, листает страницы, а потом папка выпадает из его ослабевших рук.
– Что? – Бартон тут же подхватывается, а Тони может выдавить из себя только абсолютно отрешенное:
– Обадайя…
***
Он предпочел бы умереть в неведении, как предлагал Лафейсон. Он очень хотел бы, чтобы Бартон не спасал его из плена. Он истово жалеет о том, что в своем отчаянии от неразделенной любви не дошел до того, чтобы пустить пулю себе в лоб. Тогда бы ему не пришлось ехать сейчас в главный офис, стискивая кулаки от ярости и еле сдерживая себя от того, чтобы таки взять в руки пистолет. Но застрелить Обадайю, потому что в бумагах Локи крылось такое предательство, которое нельзя простить. Или осудить законами.
Он ничего не говорит Бартону в мастерской – тот и сам уже обо всем догадался – прямо сейчас Тони волнует только то, чтобы они не попали в пробку – он сгорит от гнева не метафорически, если в ближайшее же время у него под руками не окажется чья-нибудь шея. И Бартон это тоже, кажется, понимает, потому что привозит в офис всего за полчаса. В холле бизнес-центра телохранитель исчезает из виду, скорее всего для того, чтобы вызвать охрану, а может и для того, чтобы лишний раз не соблазнять береттой в кобуре под пиджаком – Тони плевать. В его голове сейчас кипящий лавой сумбур, и самой дельной мыслью становится только написать сообщение Джарвису – чтобы перехватил контроль за камерами наблюдения: либо увековечить ту самую очную ставку в цифре, либо уничтожить запись, если до смертоубийства все-таки дойдет.