Электронная книга - «Букет для телохранителя (СИ)». Краткое содержание книги:
А он не хочет выслушивать все это. Не хочет снова окунаться в эту кроваво-цветочную рвоту – она и так стоит у него в горле комом. Ведь чем чаще Тор кашляет, тем тяжелее дышать самому Тони. От боли, от обиды, от ненависти и любви, что прорастают в легких. Ведь Тор точно так же в восхищении от чужой улыбки, хитрого взгляда, метких слов и колкого юмора. От ладной фигуры, острого ума или выдающихся черт характера. Одинсон влюблен и готов петь не только оды своей любви, но и реквиемы – ведь, как и Тони, не надеется получить взаимность. Лафейсон его просто использовал. Обманул, втерся в доверие, а потом заставил умирать, пусть и не желая последнего.
И снова здесь бесполезно искать виноватого – ни один из них не подозревал о том, что такое может случиться. Бесполезно даже сравнивать – они все на одной стороне проигравших. Ну, разве что, кроме Стива, однако у остальных перспективы отнюдь не радужные. Поэтому Тони пьет вместе с Тором, давясь тошнотой, но с упрямством садомазохиста – чужое горе не принесет облегчения, даже не заставит переключиться от собственного, но оно все еще уравнивает их перед непреодолимой силой тех самых чувств.
***
Лишь спустя месяц напряженной работы у них появляется хоть какая-то зацепка. Покупатели, в большинстве своем, все подставные, а счета, на которые отправляются деньги, не отслеживаются, но они все-таки находят несколько «ниточек», ведущих сразу в пару-тройку крупных компаний, и Тони подключает к делу еще и Пеппер – та знала о конкурентах все, вплоть до кличек домашних питомцев. Спустя месяц он выплевывает свой первый, с момента операции, полноценный цветок, а Тора плотно подсаживает на гормональные инъекции. Раз-два в неделю они все еще проводят вечера в барах, на что Джарвис угрожает поставить в известность Поттс, а на прием записать не только к психиатру, но и к наркологу, а Бартон только демонстративно закатывает глаза и бормочет что-то о «вконец отчаявшихся идиотах».
Тони никого не слушает и не дает слушать Одинсону. Ему все еще тошно от подробностей чужой неудавшейся личной жизни, но он принимает это бремя со смирением – если он действительно виновен в заражении Тора, это – лишь малость, что он может вернуть обратно. Выслушивать его, следить, чтобы не лез в неприятности по пьяни, а еще через неделю отправить в хорошую платную клинику из-за внезапного срыва.
Он не хочет знать, что Лафейсон сказал Тору такого, что склизкий ком размером с кулак полностью заблокировал дыхательные пути Одинсона, и тот чуть не отправился к праотцам прямо посреди полигона. Он даже думать об этом не может – лишь бы чужие цветы исчезли навсегда – хоть хирургическим путем, хоть естественным. Но он, уж точно, не будет говорит об этом с Локи – он уже достаточно зол из-за его предательства, а начав обвинять в бессердечности, и вовсе пустит в ход кулаки. В чем и сколько бы Тони себя ни обвинял, а суть от этого не изменится: они оба, и Тор, и Тони, все еще влюблены невзаимно. И они все еще не в силах что-либо исправить.
Лафейсон в больнице, конечно же, не появляется, но пока Тони сторожит у чужой постели, Локи и Наташе удается не просто напасть на след, но и найти неопровержимые доказательства причастности «Индастриал инкорпорейтед». Пока Тони обсуждал с докторами необходимость операции на легких Одинсона, да и свою незавидную участь заодно, назревал крупный скандал. Поттс баррикадировалась в офисе вместе со штатом юристов, Обадайя рвал, метал и грозился лично закопать всех, кто покусился на их компанию, а Тони в это время неосознанно оглядывался в поисках Стива. На этот раз он хотел его видеть, хотел знать, что может попросить его о помощи, если понадобится, хотел думать о нем, как о друге, который непременно будет за его плечом и поддержит. Он оборачивался и видел его, но в компании неизменного Барнса, – и взгляд тут же соскальзывал и цеплялся за Бартона, которому стоять за плечом было нужно по долгу службы, а это так себе перспектива. В такие моменты Тони очень жалел, что не умер в плену – выносить это становилось все труднее с каждым днем.
А на третьи сутки Одинсон пришел в себя и первое, что произнес, было это:
– Я сказал ему… о болезни и о любви.
И он не ждет, что Тони не заметит его разочарование от того, что он видит в палате начальника, а не возлюбленного.
– Помогло? – Тони ехидничает с усталостью, но именно поэтому Одинсон ему и нравился – за честность, за прямоту, за упрямую решимость идти напролом сквозь любое препятствие.
Сквозь непонимание, безразличие, высмеивание или отрицание – через все то, что получил в ответ на свои признания от Лафейсона. Да и повторяется он – Тони уже слышал обо всем этом месяц назад – и о признаниях, и об ответах. Нет смысла говорить об этом снова, однако Одинсон стоит на своем.
– Я сказал ему, но это не помогло. Ни мне, ни ему… – он коротко, неглубоко дышит под кислородной маской и не сводит с Тони взгляда больной собаки. – И я лучше умру, чем буду выпрашивать у него…
Он закашливается, а Тони только кивает.
– Да уж, попробуй такого заставить любить из-под палки.
– Однако теперь он знает… и я могу умереть без сожалений.
А вот это интересная мысль: в своей агонии Тони тоже доходил до чего-то подобного – он хотел бы не жалеть ни о том, что не сложилось, ни о том, что он оставляет после себя. Просто жить хотелось все-таки больше. Ну или умереть героем – он помнит. Но уж никак не – неудачником, который не смог взять под узды собственное сердце.
Он долго смотрит на притихшего Одинсона и пытается понять, почему тот не борется. Не злится, не ненавидит, но и не смиряется – как делал это сам Тони, когда пытался принять скорый неизбежный конец. И по разгладившемуся, посветлевшему вдруг лицу и успокоившемуся дыханию Тора видит, что тот не просто не смирился, а пошел еще дальше – он настолько превознес все свои чувства, что смерть от них ему кажется чуть ли не благословением. Что одна только возможность высказать эти свои чувства, проявить их, лечь из-за них на смертный одр, лишила Тора любого страха, любых сомнений и любых бесплотных надежд. Одинсон, может, и тянет на святого, но все равно слишком рано отращивает себе нимб.
Тони тоже шел по этому пути когда-то, но остановился в самом конце – ему не хватило совсем чуть-чуть – банальной уверенности в том, что все, что он сделал, он сделал правильно. Одинсон любит, и ради этой любви готов расстаться с жизнью без оглядки, а Тони цепляется за нее изо всех сил, но с таким апломбом, что ему от этой любви становится тошно, а смерть выглядит наивысшей несправедливостью и собственной низменной слабостью.
Вот только Тор может сколько угодно романтизировать все это, а реальность, меж тем, такова: они умрут. И неважно от собственной ли страсти или будут убиты чужим равнодушием.
***
Доктора дают Одинсону отсрочку всего в пару недель – как только приступы начнут повторяться, они проведут операцию. А вот для Тони они могут сделать гораздо меньше: для него второго шанса не будет – цветы прорастут так глубоко, что их невозможно будет извлечь, не нанеся организму непоправимый вред. На вторую операцию решались единицы, и после нее доживали свои недели в хосписе и на аппаратах жизнеобеспечения. Тони такая участь точно не нужна. Не нужны ему и психологи, которых опять настойчиво предлагают – он уже готов к смерти, нет нужды в переливании из пустого в порожнее.
Поттс подготавливает документы для подачи в суд, новость о кражах попадает в СМИ, и Тони начинают осаждать журналисты. Он отказывается от пресс-конференций, боясь закашляться не вовремя и выдать себя, но отвечает на пару-тройку вопросов, когда его ловят у входов в офисные здания. В такие моменты его отвлекает Бартон, что неизменно держится рядом – в черном костюме, галстуке и с выражением мировой скорби на лице он выглядит донельзя комично. Как будто он – не телохранитель именитого миллиардера, а сотрудник похоронного бюро: «Расступитесь! Мертвец идет!» Тони цепляется за черный юмор по отношению к самому себе и пытается бодриться: он успеет защитить свою компанию перед смертью – хоть какое-то утешение.