Избранные труды по русской литературе и филологии

Б. был горячим «ревнителем славы божественного Петрарки», видя в нем классический образец «легкой поэзии», т. е. личной, интимной лирики, предназначенной влиять на умы, вкусы и язык не менее, чем влияла высокая, эпическая, дидактическая словесность. В «Опыты» он включил статью о нем, но не два своих переложения. Эти стихотворения вряд ли были значимы для О. М. – переводчика Петрарки, который осознавал себя в ситуации, противоположной Б., – не в начале, а в конце традиции «петраркизма» на русской почве (вплоть до Вяч. Иванова) – и, несомненно, решал задачу преодоления ее. Лучшим из русских переводов сонетов Петрарки он считал «Задумчивость» Державина[1056] – и, вероятно, рассчитывал найти в допушкинской, «догармонической» поэзии средства, нужные для работы такого преодоления. Интересно, что начало стихотворения Державина: «Задумчиво, один, широкими шагами / Хожу, и меряю пустых пространство мест» – содержит синтагму, которая (в слегка измененном виде) нашла широкое применение в стихах уже следующей литературной эпохи[1057], в т. ч. у Б. (лирический эпизод в батальном «Переходе через Рейн», сопровожденный пометой Пушкина «Прелесть!»: «Там всадник, опершись на светлу сталь копья, / Задумчив и один на береге высоком» и т. д.). Тщательно подыскивая соответствия оригиналу[1058], О. М., однако, последовательно – и метрически, и особенно стилистически – заменял батюшковско-пушкинский «гармонический проливень слез» дисгармоническим или даже какофоническим, «сладостного», «небесного» Петрарку – «косноязычным». Если Б. утверждал, что Петрарку «не должно переводить ни на какой язык», то у О. М. переводы четырех сонетов стали опытом расподобления со всеми мыслимыми на тот момент модификациями его лирической речи и даже осуществлением замысленной ранее попытки «уйти из нашей речи» – в некое новое, хотя бы ограниченное вербальное пространство, где-то между подстрочником, над которым думал еще Б., и преобразованным языком русской лирики будущего.