Избранные труды по русской литературе и филологии

Между тем в 1932 г., вскоре после стихотворения о Б., возникла совершенно новая лирическая тема, которая сначала оказалась связана с немецкой словесностью (тем самым и с биографически ранним аспектом коллизии иноязычия, т. к. немецкий был литературным языком отца поэта), уже затем, иначе повернутая, – с итальянской. Эта тема, резко заявленная зачином стихотворения «К немецкой речи», проистекала из двух источников: опять-таки мотивы акмеистического периода с их филологическим ореолом – «Свое родство и скучное соседство / Мы презирать заведомо вольны <…> И снова скальд чужую песню сложит / И как свою ее произнесет» («Я не слыхал рассказов Оссиана…», отразившееся в «Батюшкове»), – и социально обусловленные изменения в «нашей речи» в советское время. Но и сама новация разрабатывалась с учетом Б. и стихотворения о нем. Так, «колоколу братства» соответствует строка «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен», усиленная апелляцией к мифу об Оресте и Пиладе; у Б. они упоминаются в стихотворении «Дружество»; в «Воспоминании о Петине» он писал о могиле друга: «В ней сокрыто было навеки лучшее сокровище моей жизни – дружество». Немецкий идиллик – герой нескольких строф (первоначально – сонета «Христиан Клейст»[1051]) воспринимался, как видно особенно по цитате из Клейста, предполагавшейся для эпиграфа, в духе анакреонтики Б. (к которому легко могла бы быть отнесена строка «И за эфес его цеплялись розы») и юного Пушкина. «Стихов виноградное мясо» обратилось в «виноградную строчку» (визуальный образ готического шрифта?), ср. о виноградных кистях на виньетках старых немецких книг в указанной главе «Шума времени»[1052], а замечательный вариант читается: «И я стою в беседке виноградной / Так высоко, весь будущим прореян» – рифма «Рейн»[1053]. Здесь и в других вариантах Рейн и сопутствующие военные детали могли и даже должны были ассоциироваться у О. М. с Б. – автором «Перехода через Рейн» (который Пушкин считал лучшим его стихотворением), проделавшим спустя полвека после Клейста несколько кампаний в 1807–1809 и 1813–1814 гг. В образном строе этого стихотворения на первом плане буквы, страницы альманаха, строчка – письменность и печать тематически приглушают «шум стихотворства» и «звуков изгибы». Последняя строфа, сетующая на то, что «Звук сузился. Слова шипят, бунтуют», даже намекает как будто на извне поэзии действующие силы, но бог Нахтигаль из Гейне[1054] дает поэту надежду, хотя коллизия зачина – тяга прочь из родного языка этим не снимается. Именно поэтому выделившаяся из «Ариоста» маленькая ода итальянскому языку и итальянским поэтам – любимцам Б. – вызывает самоувещевание, самозаклинание «Не искушай чужих наречий…». Говорится, конечно, не о трудностях переводческого искусства и даже не о невозможности приобщения к чужой культуре – продолжается рефлексия о возможности или невозможности «уйти из нашей речи». Это не новое обращение к опыту Б., но следующий шаг собственного лирического сюжета «неисправимого звуколюба», чье звуколюбие со времени стихотворения о Б. окрасилось эскапистски, как будто в преддверии бунтарских, тираноборческих стихов осени 1933 г. и разразившейся вслед за ними катастрофы («уйти из нашей речи», «И некуда больше бежать» – высказывания взаимосвязанные). В контексте этого сюжета немецкий и итальянский языки эквивалентны. Можно предполагать, что и суждение в одном из фрагментов, относящихся к «Разговору о Данте»: «Батюшков (записная книжка нерожденного Пушкина) погиб оттого, что вкусил от Тассовых чар, не имея к ним Дантовой прививки», – представляет собой некую проекцию стихотворения «Не искушай чужих наречий…» (или вообще коллизии иноязычия, как она была переживаема в 1932–1933‐м). Достаточно далека от исторической адекватности и вся рисуемая в этом фрагменте картина традиционного небрежения русских поэтов, включая Б., творчеством Данте. Современные филологические штудии фиксируют «сдвиг интересов» Пушкина с конца 20‐х гг. от Ариосто и Тассо к Данте, и «тем же путем до Пушкина шел Батюшков», но «не успел завершить задуманное»[1055].