Избранные труды по русской литературе и филологии

Финал также построен на игре высокого и снижающего планов, но они не локализованы в разных строках, как в предпоследней строфе, а совмещены в смежных стихах, как ранее совмещались в одном слове «косноязычный»: высокий обозначен синтагмой «вечные сны», снижение намечено благодаря «медицинской», т. е. опять-таки биологической, ассоциации с анализом крови[1046]. Но она же проецирует силуэт больного, маниакально или лунатически повторяющего одно и то же действие, – и тем самым замыкает стихотворение «вечной темой» высокого безумия.

С Б. оказалась связана для О. М. коллизия иноязычия. Биографически он столкнулся с нею в детстве, о чем можно судить по «Шуму времени» (гл. «Книжный шкап»), литературно – в период «Камня», когда и Гумилев, и Городецкий писали о некоторой нехватке «природного знания» русского языка у автора книги; тогда же в критике возникла характеристика его стиля как «русской латыни» (от этой репутации О. М. постарался отмежеваться в «О природе слова»). Согласно мемуарному свидетельству, передающему слова О. М. начала 30‐х гг., Б. имеют в виду 4 стиха в «Чуть мерцает призрачная сцена…»: «Слаще пенья итальянской речи / Для меня родной язык, / Ибо в нем таинственно лепечет / Чужеземных арф родник»[1047]. Это «признание» амбивалентно отождествляет родные и чужеродные языковые ресурсы, а полемический оттенок связан скорее с собственной рефлексией «о природе слова». Б., видимо, в определенной мере посредник при обращении О. М. к итальянскому языку и поэзии в 1932–1933 гг., строку «Батюшков нежный со мною живет» правомерно понимать и в этом специальном смысле. Через год после стихотворения о нем О. М. пишет об одном из его кумиров, и сделан «Ариост» в том же панегирически-фамильярном жанре (восходящем к акмеистическому опыту). В статье «Ариост и Тасс» Б. восславил не только авторов «Неистового Роланда» и «Освобожденного Иерусалима», но и итальянский язык (защищая его от упреков в «изнеженности»), что было созвучно с настроениями О. М., который пропел ему хвалу в «Ариосте» (эта строфа, построенная на мотивах гедонистического наслаждения словом из «Батюшкова» и «Стихов о русской поэзии», выделилась в отдельный опус). Пушкинские мотивы в «Ариосте» – кроме девы на скале[1048], следует учесть перекличку предыдущей строки «И морю говорит: шуми без всяких дум» с элегией «Погасло дневное светило…» – введены с менее заметной реминисценцией давней игры вокруг Б.: использована пара «смесь / спесь», знакомая по стихотворению «Нет, не луна, а светлый циферблат…», но не как собственно рифма, а как часть рифменной цепочки из четырех концевых слов строфы, с совпадающим ударным гласным между двумя мягкими согласными; эта цепочка, видимо, мотивирована данной здесь же характеристикой поэмы Ариосто – «с Роландом куролеся» – синтагма, не только перелагающая заглавие «Orlando furioso», но и претендующая на некую паронимическую его передачу, как раз и поддержанную рифменной «смесью». В воронежском варианте мотивировка усилена за счет строки «Как плющ назойливый, цепляющийся весь»[1049]. В обоих редакциях фигурирует «Феррара черствая», что ведет к биографии Тассо и «Умирающему Тассу» Б. («Феррара… Фурии… и зависти змия!..»)[1050].