Избранные труды по русской литературе и филологии

В двух средних строфах величанье следует понимать на фоне элегии Б. «Умирающий Тасс»; это слово (стих 18) и фраза-отсылка (предыдущий) подразумевают судьбу Торквато Тассо и ее финал (по преданию, Тассо умер, когда готовилась санкционированная папой римским церемония триумфа – увенчания поэта лавровым венком, – сюжет, вошедший в европейское литературное сознание), о чем Б. рассказал в особом повествовательном примечании к элегии (по сути дела, еще одна – прозаическая – элегия). «Все горести, все бедствия, какими только может быть обременен человек», включая помрачение рассудка и длительное пребывание в больнице для умалишенных (будущее самого Б.), привели Тассо «по терниям к ранней могиле», – говорилось в этом примечании (cр. фрагмент о Тассо в тексте О. М. для радиокомпозиции «Молодость Гете», 1935). Как считают исследователи, Б. тяготел к самоотождествлению с судьбой глубоко им чтимого итальянского поэта; и у О. М. он намекает на то, что не получил подобающего признания.

О. М. чествует Б. прежде всего (стих 11) за звучание стиха, за эвфонию – как если бы следовал своему афоризму 1910‐х гг. о «фонетике – служанке серафима» или приписал общий смысл восторженной пушкинской маргиналии по поводу 9-й строфы стихотворения «К другу» (ср. в этой строфе: «Чело открытое одной из важных муз» и у О. М. в «Черепахе»: «И холодком повеяло высоким / От выпукло-девического лба» – здесь видят портретную черту, указывающую на жену поэта): «Звуки италианские! Что за чудотворец этот Б[атюшков]». По свидетельству С. Липкина[1041], О. М. назвал «К другу» (обращено к П. Вяземскому) в качестве своего «любимого стихотворения» и сказал, что хотел бы быть его автором. Следующий, 12‐й стих развивает тему так, чтобы указать на конкретный текст или тексты, – и как раз вопрос о том, разумеет О. М. одно или два стихотворения, где есть говор валов, представляет некоторый филологический казус. Эти два текста – «Тень друга» (1814): «И кормчего на палубе взыванье / Ко страже, дремлющей под говором валов» – и «Есть наслаждение и в дикости лесов…» (вольный перевод из «Странствований Чайльд-Гарольда» Байрона, 1819? 1821?): «И есть гармония в сем говоре валов, / Дробящихся в пустынном беге». Во втором случае (формально О. М. ближе к нему, чем к «Тени друга», поскольку воспроизводит указательное местоимение) автоцитата представляет собой локальный ход. В первом случае «говор валов» – часть развитого маринистического описания, включающего ряд визуальных и слуховых деталей и обрамляющего явление тени, причем в концовке текста, «под кровом тишины», умолкает и «говор валов»: «Стихии грозные казалися безмолвны», – и следует рифма «волны». Одна из пейзажных деталей в начале описания: «За кораблем вилася Гальциона» – может быть поставлена в связь именно со словами О. М. «этих звуков изгибы», если сблизить «вилася» и «изгибы» и включить в сферу действия его метафоры изысканную рифму (первой пары нечетных строк стихотворения Б.) «Альбиона / Гальциона», где два зияния напоминают про «звуки италианские»[1042]. Что эта строка была не только на слуху, но и на особом счету у О. М. – почти в статусе аллегории, – видно из «Разговора о Данте», где поэт цитировал ее, иллюстрируя мысль о том, что «комментарий (разъяснительный) – структурная часть самой „Комедии“ <…> он неизбежен, как Альциона, вьющаяся за батюшковским кораблем». Повторяющиеся вопросы и восклицания в монологе, обращенном к тени, – поэт называет здесь погибшего друга (И. Петина) «милый брат» (то же в последней строке) – О. М. мог наименовать «колокол братства», выйдя в тональности «величания» за пределы чисто биографической отсылки к дружбе Б., Жуковского, Вяземского, молодого Пушкина и к жанру дружеского послания, который они культивировали. О. М. мог опереться при этом на прозаическое «Воспоминание о Петине» Б., с описанием могилы вблизи сельской колокольни. С другой стороны, в 4-й строфе О. М. по-своему распорядился анакреонтической (казалось бы, здесь неприменимой) рисовкой смерти и вечности в «Моих пенатах», где автор послания вопрошает, раздумывая о смерти: «К чему рыданья слезны <…> И колокола вой?»; эмблемой могил своей и друга он видит «две чаши, две цевницы». Эти символы О. М. литературоцентрически амплифицирует – ход, сравнимый с указанной комментаторами реминисценцией пушкинского послания «Кривцову» в стихотворении «В Петербурге мы сойдемся снова…».