Электронная книга - «Свинобаза (СИ)». Краткое содержание книги:
— Ты хорош, малыш, — шептал Райан в затылок.
«Я знаю», — отвечал Бертольд, не совсем уже понимая, вслух или мысленно.
Бертольд плох во всех аспектах своей нелепой жизни. В отношениях, дружбе, сексе, грабеже. Он просто притворялся, мимикрировал с половины на другую, умело переключался под стрелкой индикатора. И позволял завалиться между двух половин.
Райан поднял его одним движением, подхватив под грудь — здоровый хряк — прижал к себе, удерживая, и вбивался до шлепков потных яиц о ягодицы. Дико дышал на ухо в пьяном угаре. Бертольд себя не слышал. Что-то нечленораздельно стонал, сжимал собственный член мягкой рукой — и кончал бурно, щедро пачкая без того несвежую простынь.
Райан не кончал вместе с ним. Брал за подбородок и водил членом по губам, пока Бертольд покорно смотрел прямо в глаза, приоткрывая рот, позволяя трахать себя в глотку. С оттяжкой, удерживая за затылок, на трясущихся коленях. Слюна стекала вниз, руки сжимались на волосатых бёдрах Райана, что-то трезвое пробивалось сквозь пьяные мысли: любовь — не синоним к покорности и подчинению.
Головка упиралась в нёбо, приступ тошноты подкатывал незамедлительно, а Райан этот момент отслеживал и вытаскивал член, чтобы он упал из влажного рта Бертольда, как в какой-то порнухе.
Кончал всегда на лицо. Райан считал его красивым.
Легче не стало.
***
На скромную долю Бертольд оплатил аренду. И мог ещё десять таких аренд оплатить — на целый год вперёд. Бандитам не чужды понятия чести и достоинства: наградили и раненого поросёнка, поздравили как полагает. Ты теперь свой, Дюрок. Маленькая свинка на большой свинобазе. Фартовый малыш для Райана. И главная любовь Ганса Эвальда.
Ганс никуда не пропал. Он приехал, и Бертольд встречал его с самой кислой рожей в мире, нагло навалившись плечом на дверной косяк; держа границу, не впуская дальше порога. Со взглядом победителя.
— Привет, Бертольд?.. — Ганс неловко поздоровался. Кудри с его головы беспощадно срезали машинкой; теперь макушка светилась белыми пеньками волос и прядками чуть подлиннее — ближе к верху. Да и сам Ганс — побитая уставшая псина. — Я слышал…
— Что слышал? — нагло перебил Бертольд. Как умел. Вскинул разъёбанный подбородок.
Всё-то ты слышал, Ганс Эвальд. Если Ганс и пришёл с благими намерениями и целями, то теперь они расплылись под этим едким взглядом.
Какой-то частью своей души Ганс понимал, на что Бертольд обиделся. Оставленный совсем один и беззаботно влюблённый.
— Послушай, я не понимаю, на что ты так взъелся, но просто впусти меня.
— Может хуй тебе соснуть?
— А может тебе, блять, выслушать меня? Прекрати корчить из себя обиженку.
Эта черта — с милости на гнев — у Бертольда всегда вызывала иррациональный страх. Вспоминалась вонючим туалетом, мокрой головой Ларри в грязном унитазе и тёмными-тёмными глазами Ганса, совсем чужими в обманчивом свете. Бертольд сдался. Впустил врага в свой дом. Не без скривившегося в отвращении рта, конечно, но сдвинулся вглубь прихожей.
Ганс громко хлопнул дверью. Иногда стоит чем-нибудь жертвовать.
— Дед отправил меня в Сан-Диего. Я несколько месяцев ебался с их поставщиками, — он зашёл с козыря. Наверняка слезливая история о несправедливой жизни. — Я физически не мог разорваться на два города. Я знаю, что тебя подстрелили. И мне, блять, жаль, поверь. Я бы пиздец хотел оказаться рядом.
— Ты бы оказался, если бы действительно хотел, Ганс.
— Думаешь, оно охуеть как просто? Подай-принеси-встреть-поговори. Дозвонись до бати, чтобы узнать, как там Бертольд справился на деле, и услышать, что тебя подбили! А на тебе груз висит в это время — ну пиздец!
Трудно сказать, кто из них больше выглядел обиженным: покрасневший от злости Ганс, раскинувший в непонятках руки, или униженный и принявший вину Бертольд, потупивший взгляд на чистый, в этот раз, пол. И, может, Ганс в чём-то ошибался, но Бертольд свою вину осознавал куда более явственно.
— Я тебе звонил, блять. Ты не отвечал.
Голос Бертольда утих.
— Я был у Хью. Я был в пизде.
— Я знаю.
Всё рассыпалось мелкими изумрудами. Прямо на руки Бертольда. Он был у Хью. У Райана, уголовника с наклонностями отъявленного садиста. И Ганс — техасский ковбой Ганс, словно постаревший за это время, стоял сейчас в его квартире. Пришёл замолить грехи, найти пристанище. Вернуться в прежнее русло. Тусоваться как раньше, сосаться под старые фильмы и ни о чём не думать.
И Бертольд горел. Тайна, оставшаяся где-то в глубине самого себя, пожиралась внезапно проснувшейся совестью. Сейчас важно смягчить углы. Не дать правде всплыть на поверхность — и утешить беспокойного Ганса простым:
— Извини. И поцелуй меня, наконец.
Бертольд подошёл к нему и закинул вытянутые руки на плечи. Посмотрел на загорелое лицо, подавленное в этом внезапном напряжении; влюбился словно в первый раз. Как он мог, блять. Как они могли.
Ганс положил руку на поясницу. Понял и простил. Сдался и нагнулся, целуя нежно. Это победа? Поражение? На вкус он такой же сладкий, как и всегда, говорила одна из половинок; та, что стремилась к человеческому.
Всё стало хорошо. Или казалось. Но Ганс сказал: «Окай. Проехали».
В общем-то две половины Бертольда прекрасно уживались друг с другом. Ганс лежал в расстёгнутой рубашке, и Бертольд безучастно гладил единичные волоски на его груди, пока тот рубился в карманную «Нинтендо». По NBC опять показывали «Друзей». Каждый раз, когда кто-то на экране обращался к Фиби, Бертольд поворачивал голову к телеку и думал, какое же Фиби дебильное имя. И Ганс тоже отрывался от приставки. Повернул голову, спросил шутливо:
— Назвал бы своего ребёнка Фиби?
— Блять, нет, — Бертольд заржал и лёг рядом, на чужое плечо, макушкой упёрся под подбородок. — Дебильное имя.
Дети с их работой не сочетаются, или сочетаются так себе. Одно такое очаровательное сочетание лежало на грязной койке. И всё было хорошо.
— Короче. Дед как-то шутил, что назвал моего отца в честь кетчупа.
На смотринах Бертольд думал об этом. Бутылка кетчупа стояла рядом с Хайнцем, специально или же нет, оно запомнилось лучше, чем остальные сырые факты. Заказанная минералка и передразнивание — детский сок. Какой-нибудь фруктовый. Райан ещё тогда намекнул. Он мне нравится, я положил глаз.
— И меня в честь того, что я немец в Штатах.*
Ганс родился в противоречивом, жестоком Техасе. Бертольд из Иллинойса с криминальным Чикаго влюбился до чёртиков. И до костей прогорал, валился как сраный коп под прикрытием, стоило вновь поворошить искорки вины. Он не должен был лезть грудью на штык. Но залез. Райан с красивой улыбкой и тёмными намерениями всех переиграл.
— А меня мать назвала, — тихо ответил Бертольд, — она немка, а батя реднек. Перебрался с пизды в жопу, блять.
— Ты из Чикаго?
— Спрингфилд.
— О, чувак, ты не жил в моём Корпус-Кристи. Я так скучаю, пиздец. Когда я был пиздюком, батя с Хью брали меня рыбачить.
В эти слова верилось. Ганс, должно быть, очень хорошо привязывался к вещам, людям и местам. Прилип к Техасу, родео и ковбойским шляпам. Родом из прибрежного и наверняка очень красивого города. Бертольд не помнил, где находился сам. Мотался из рук в руки всю жизнь, запоминал случайные квартиры и случайных людей. Но не мог найти дом. Поэтому в ресторане на вопрос «откуда ты» ответил легко и просто: Сакраменто.
Там познакомился с Гансом. Там подставил Ларри. Там раскололся наполовину — и жил инвалидом, мечась меж двух вариантов: да и нет. Тухлая столица Калифорнии стала его домом.
— Хочешь, когда будет время, я покажу тебе свой дом в Корпус-Кристи? — предлагал Ганс. И гладил по голове, по отрастающим волосам. Причёска стала похожа на ту, что Бертольд носил в школе. — Хочу погонять на яхте. Порыбачить. Романтик там, все дела.