Избранные труды по русской литературе и филологии

Ряд «работников» обмирщения выстроен такой: «Это – Тредьяковский, Ломоносов, Батюшков, Языков и, наконец, Хлебников и Пастернак» (поэт обошел вниманием Карамзина, а в первой редакции «Заметок о поэзии» и Пушкина). Первое имя наиболее понятно, сближение второго и третьего, возможно, подсказано пушкинским наброском «Причинами, замедлившими ход нашей словесности…», где сказано: «<…> Батюшков, счастл[ивый] сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же самое, что Петрарка для итальянского <…>». И Пушкин, и О. М., говоря о роли Б., разумели создание национальной традиции лирической поэзии, языка индивидуального чувства – отличных от традиции и языка высокого патетического стихотворства. Объяснение пушкинской мысли о сподвижничестве О. М. мог найти в «Речи о влиянии легкой поэзии на язык», где Б. постарался представить Ломоносова своим предшественником и союзником, подчеркивая, что тот, «испытуя русский язык в важных родах, желал обогатить его нежнейшими выражениями Анакреоновой музы». Вообще, в этой программной «Речи…» О. М. легко мог усмотреть подтверждение своей схемы.

Труднее понять ход от Б. к Пастернаку в концовке статьи «Буря и натиск», тем более что утверждение «Именно этому [«синтаксису… стиха», воскрешению «логического строя предложения»] удивлялся в Батюшкове Пушкин» не имеет прямого соответствия в высказываниях Пушкина, а представляет собой резюмирующую интерпретацию – вероятно, маргиналий на «Опытах» либо пушкинской формулы (1830) «гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым» (из нее вышел и сам Пушкин). Ход от начала XIX века в современность объясняется из других (и прежних, и хронологически близких) концептуализирующих суждений О. М. Апология логики (которая «есть царство неожиданности»; «логическая связь – для нас не песенка о чижике, а симфония с органом и пением») – существенное звено манифеста «Утро акмеизма» (гл. V). При этом следует учитывать не только то, что манифест первой половины 1910‐х гг. попал в печать лишь в 1919‐м, но и то, что в измененном виде – как инкорпорированная часть вышедшего отдельным изданием эссе «О природе слова» – он был заново обнародован в 1922‐м, причем акмеизм здесь трактован как направление, адекватное новому миру. «Мастер Сальери» вместо «романтика, идеалиста» – пореволюционная и гиперболизированная до эмблемы в духе стихотворения «Актер и рабочий» вариация апологии логики в «Утре акмеизма». Поскольку Б. был включен в позитивный «генеалогический» ряд, постольку он был наделен и желательным в доктринальном плане признаком, с апелляцией к авторитету Пушкина. Однако еще важнее, чем «платформа», чем адаптация акмеистических представлений к революционной реальности, тот «метаисторический» и культурологический порыв (в смысле «Разговора о Данте»), который выразился в статье «Слово и культура», где О. М. (с подразумеваемой опорой на циклическое «вечное возвращение» по Ницше) прокламировал: «Я хочу снова Овидия, Пушкина, Катулла, и меня не удовлетворяет исторический Овидий, Пушкин, Катулл». Он мог бы на тех же основаниях назвать Тибулла и перелагавшего его Батюшкова, но осуществил подобную возможность позднее и иначе – восхищаясь явлением книги «Сестра моя – жизнь»: «Со времен Батюшкова в русской поэзии не звучало столь новой и зрелой гармонии» – и последними словами статьи «Буря и натиск», сталкивающими исторический факт пушкинских высказываний о Б. и «неудовлетвор[енность] историческим Пушкиным»: «своего Пушкина ждет Пастернак».