Избранные труды по русской литературе и филологии

Из писателей пушкинской эпохи О. М. обращался более всего и по разнообразным основаниям к Е. Баратынскому и Б., о котором – единственном в этом ряду – написал и стихотворение («Батюшков», 1932; одно из последних, опубликованных при жизни О. М.). При несомненном отношении к Б. как индивидуальной фигуре О. М. часто мыслит его в том или ином соотнесении с Пушкиным и в качестве представителя «золотого века» первоначальной (еще целиком стихотворной) русской классики. Первое вовлечение Б. в текст О. М. обнаруживается уже в начале его литературного пути – в стихотворении «Есть целомудренные чары…» (1909). Как это и вообще характерно для раннего О. М., классическое соседствует и прямо взаимодействует с современным. Сама актуализация поэзии «золотого века», согласно ретроспективному толкованию О. М. (в статье «Буря и натиск»), являлась существенной чертой литературной рефлексии времени позднего символизма. В данном случае сильная отсылка к Б. – к его знаменитому посланию Жуковскому и Вяземскому «Мои пенаты» – содержится в 7-м стихе, а следующий реминисцирует, видимо, строку «Сладострастия» Брюсова (из кн. «Urbi et Orbi», 1903) «Тише! приветствуй восторг тишины!»: «Я слушаю моих пенатов / Всегда восторженную тишь». При этом стихотворение Брюсова явно перекликается с «Вакханкой» Б. (подражание Парни, которое Пушкин ставил выше оригинала; пушкинские оценки в его маргиналиях на второй, стихотворной части «Опытов» Б., опубл. в 90‐х гг. XIX в. акад. Л. Майковым, который ранее, в 1885–1887 гг. издал фундаментальное собрание сочинений и писем Б., стали известны О. М., вероятно, не позднее 1910-го, когда они были воспроизведены в четвертом томе собрания сочинений Пушкина под ред. С. Венгерова). «Есть целомудренные чары…» тесно связано с соседними стихотворениями «Камня»; «мои пенаты» в этом контексте – «домашнее» (интерьер, а не экстерьер) ответвление господствующего у раннего О. М. мира звучащей тишины (символистского происхождения мотив, глубоко им усвоенный), «смутно-дышащей» природы, тумана, сумерек (здесь – «закаты»), «полусна и полуяви». Существенны также близость и взаимопроницаемость реального и искусственного – игрушечного либо созданного художником; таковы и «мной установленные лары» в «Есть целомудренные чары…»; я – перед той же коллизией телесности и телесного существования, которая выражена в «Дыхании», при том что «восторженная тишь» соответствует «радости тихой», а строка «Они [боги] как равные с тобой» – формуле «Я и садовник, я же и цветок». (Ср. другое мнение, согласно которому – по аналогии с «каталогами» в стихотворении Б. и написанном в подражание ему пушкинском «Городке» – под пенатами подразумеваются поэты прошлого[1031].) Любовная ситуация почти полностью исключена в этой лирике, и «целомудренные чары» противопоставляются как эротике Б., столь увлекавшей Пушкина, так и новейшей, декадентской, которую усиленно и эпатажно культивировал Брюсов. Но наряду с этими противопоставлениями заметно еще одно – вытекающее из 3-й строки: существование протекает «далёко от эфирных лир», не устремлено ввысь, к небу, но замкнуто в собственном «я» и ограничено стенами дома. Тем самым, возможно, 3-й стих еще до отсылки к Б. намечает отношение к Жуковскому, проводит границу между ним с его «эфирной лирой» – Эоловой арфой, тягой к «очарованному там» – и своим экзистенциальным миром (косвенное подтверждение такого прочтения можно видеть в упоминании Жуковского в «Шуме времени», гл. «Эрфуртская программа»).