Божественный лик Византии

Итак, Бог поставляет императора на царство для защиты Его Церкви, и царь непосредственно перед Спасителем отвечает за чистоту православной веры. Поэтому для византийцев статус василевса сакрален, священен. Как известно, в титулатуру Византийских императоров рано начали включать термин «святой», и в этом нет ничего удивительного. Ведь еще апостол Павел полагал, что все члены Церкви святые. Отсюда, кстати сказать, сохранившийся до наших дней возглас на Литургии «Святая святым!», когда наступает время причащения[1189].

В то время многие христиане искренне полагали, будто подтвердить святость могут лишь те члены Церкви, кто сподобился мученического венца или засвидетельствовал себя как исповедник. Но, как справедливо пишут, было бы весьма проблематично отнести фигуру Римского императора к данной категории верующих.

Между тем оставалась еще одна категория святых – апостолы, проповедовавшие Евангелие всему миру. И параллель между ними и Римским императором, государем Вселенной, также распространявшим свет учения Христа по всей Ойкумене, не укрылась от взора древних христиан. Поскольку же апостолы занимали высшую строчку в иерархии святых, Римские цари вполне обоснованно заняли высшее место в церковном управлении и получили полномочия (вернее, обязанности), близкие к апостольским[1190].

Есть еще одна причина, в силу которой царский сан был признан почти священническим и даже «как бы» епископским. В онтологическим смысле понятия «Церковь» и «Божественная Литургия» суть тождественны. Для первых христиан выражение «идти в Церковь» подразумевало поход в Евхаристическое собрание. И в посланиях апостола Павла (например, 1е Послание к Коринфянам) термин «Поместная церковь» употреблялся исключительно для обозначения ее проявления при совершении Божественной Литургии. «Как Евхаристия есть образ будущего, т.е. Царства Божия, так и сама Церковь есть и должна быть образом грядущего. Церковь не перестает быть Церковью и вне Евхаристии, однако она есть и пребывает Церковью именно потому, что она есть Евхаристия, т.е. образ Царства Божия». По одному справедливому замечанию, Церковь участвует в истории только одним способом – путем перенесения своего евхаристического опыта на повседневную жизнь людей, хотя и не связывает себя мирскими методами разрешения проблем. В этом отношении земная Церковь есть Церковь странствующая; она временно пребывает в мире, но не поселяется в нем[1191]. Поэтому мир никогда не отождествится с Церковью, как царство земное с Царством Небесным. Но быть подобным ему он должен и может.