Божественный лик Византии

Вообще, тексты Священного Писания, способствовавшие появлению византийской «монархической теории», открывают удивительные сочетания лиц и образов. С одной стороны, прообразом Христа является конкретный, хотя и легендарный ветхозаветный царь Салимский (Иерусалимский) Мелхиседек – царь, священник и пророк одновременно, сан которого блестяще раскрыт крупными масками святым апостолом Павлом в известном его Послании к Евреям. Салимский царь – «священник Бога Всевышнего», «царь правды», «царь мира». «Без отца, без матери, без родословия, не имеющий ни начала дней, ни конца жизни, уподобляясь Сыну Божию, оставаясь священником навсегда» (Евр. 7: 1—4).

Мелхиседек предвосхищает по времени левитское священство, поскольку Левий «был еще в чреслах отца, когда Мелхиседек встретил его». По другой версии, факт наличия самой личности Мелхиседека вообще обосновывал право царя в Иерусалиме на какоето особое, экстраординарное священство, отличное от «рядового» священства потомков Аарона[1196]. И Христос, именуемый в тексте Священником, наподобие Мелхиседека восстает «не по закону заповеди плотской, но по силе жизни нарастающей». И о Спасителе говорится: «Ты священник вовек по чину Мелхиседекову» (Евр. 7: 1—3, 15—17). С другой стороны, Римский император – прообраз Христа на земле, уподобляющийся Мелхиседеку, и также имеет Салимского царя своим идеалом[1197].

Конечно, никаких законов, никакой правовой регламентации этих полномочий в том системном виде, в каком мы привыкли видеть римское и церковное право, здесь не обнаружить. Практически всегда решали два фактора – благочестие и личность конкретного императора, а также состояние дел в Церкви. Если второй фактор оставался хотя бы относительно стабильным, Византийские императоры не стремились наглядно проявить свою власть на церковном поприще. В такие минуты они в большей степени оставались хранителями веры. В противном случае цари не сомневались в своих обязанностях.

Позднее, уже в XII веке, император Исаак II Ангел (1185—1195, 1203—1204) дал жизнь одному точному термину, прекрасно раскрывающему сакральную сущность царского статуса. Он приказал величать себя «епистимонархом» – термин, первоначально указующий на начальствующее лицо над научными занятиями. Позднее епистимонархом стал называться особый монастырский надзиратель – «будильщик», который ночью будил всю братию к утреннему богослужению. А во время Литургии обходил кельи, чтобы спящих по лености монахов привести в храм. Днем же он вразумлял и напоминал монахам об их обязанностях. И вот теперь обязанности епистимонарха были перенесены на императора в целом в отношении ко всей Кафолической Церкви[1198].