Божественный лик Византии

В известной степени эту роль взяла на себя Римская кафедра, папы которой искренне и издревле полагали себя прямыми преемниками апостола Петра со всеми вытекающими отсюда прерогативами. Во второй половине IV века Римский папа превращается в митрополита митрополитов, или иначе, патриарха всей Италии и через это главой всей Западной церкви. Но аналогичные претензии зазвучали и на Востоке, где образовались свои патриархии – Антиохийская, Александрийская, Иерусалимская и Константинопольская[1186].

Далеко не всегда восточные епископы и патриархи мирились с Римскими папами и занимали сходные догматические позиции. И, как мы знаем, очень часто восточные патриархи спорили между собой – собственно говоря, первые четыре Вселенских Собора были посвящены спорам, разгоревшимся именно в восточных патриархатах.

Вселенские Соборы являли собой, конечно, чудо, которое Господь даровал (опять же, через посредство императоров) Кафолической Церкви для наилучшего и единообразного усвоения Учения Христа и осуждения ересиархов. Вполне естественно современники ждали от Вселенских Соборов церковного мира и четких вероисповедальных формул. Но зачастую этот желанный результат достигался далеко не сразу. Различие языка (латинский и греческий), лексики, нюансы богословских традиций различных школ, наконец, обычные человеческие слабости и пороки, подрывали внешнее единство и целостность Церкви.

Окруженная многочисленными врагами, раздираемая церковными расколами и местным сепаратизмом, Кафолическая Церковь могла существовать исключительно в условиях единоличной, сильной и могущественной власти. Она нуждалась в высшем своем представителе, который бы гарантировал ее целостность и единоверие христиан. И так получилось, что на практике очень многое решала личная санкция императоров и их позиция. Таким образом, вольно или невольно Римские самодержцы становились теми центрами единения, которого так жаждала Церковь[1187].

В глазах всего христианского мира император стал верховным покровителем, главой Церкви, охранителем и защитником вселенской, христианской истины. И в этом отношении, как правильно отмечают, Византийская империя держалась лишь нравственной верой в силу своей самодержавной власти[1188].

Для всех было очевидно, что ложные или откровенно еретические «догматы» рано или поздно отвергнутся Вселенской Церковью. И что никакой акт Византийского императора, никакие самые решительные действия политической власти и ее союзников в лице епископата не имеют никаких шансов закрепить в православном сознании и практике решения лжевселенских Соборов. Но в тех многочисленных ситуациях, когда православная истина с громадным трудом преодолевает ереси, именно сила и авторитет императорской власти становились тем спасительным орудием, при помощи которого Церковь сохраняла свою целостность и единство вероучения.