Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
Валера тоже ринулся и, наконец, увидев отца, пробился к нему, по широким деревянным ступеням взошел на крыльцо с резными подзорами и столбами, потом вместе со всеми в просторные, пахнущие сосновым деревом и смолой сени-галерею с удобными лавками у стен для отдыха прибывших издалека и в главное помещение церкви — неожиданно огромное и величественное внутри. И зажмурился от блеска иконостаса, от пестроты икон, затейливой золоченой резьбы «царских врат», от орнамента колонок и карнизов, от божественных плоских лиц, бесстрастно, пристально, исступленно глядящих на него. «Каждая икона в отдельности — ерунда, пустяк, никакого впечатления, — думал Валера, — а вот когда их так много, да вокруг столько золота и резьбы — это уже ничего, бьет по глазам, действует!»
— А где Зоя? — спросил, подойдя к Валере, Василий Демьянович — он сжимал в руке почерневшую лемешину, изъеденную непогодой, временем и древесным червем.
— А я откуда знаю? — не очень любезно ответил Валера. — Наверно, отстала.
— Что ж ты?
— Ничего страшного, попадет во вторую очередь, — мстительно сказал Валера.
Он не только не испытывал угрызения совести, что ушел от нее, но и был рад, что так получилось: он, во-первых, не приставлен к ней, а во-вторых, если она хочет, чтобы он все время опекал ее, пусть и ведет себя соответственно. Больше Валера старался не думать о Зойке. Однако он все время зорко оглядывался вокруг и внезапно увидел ее вместе с Кириллом. Потом он заметил Павла Михайловича с Женей: они шли плечо в плечо и о чем-то оживленно переговаривались. Ну и ну! Небось отцу это не понравится, если попадутся на глаза.
До чего же все сломалось и перепуталось в их компании! И все ведь из-за Архиповых, старшего и младшего.
В голову лезло столько разных мыслей, что трудно было сосредоточиться, слушать экскурсовода и заставить себя любоваться тем, что было внутри этой знаменитой церкви.
Валера закидывал вверх голову, разглядывая потолок с расписанными растительным орнаментом балками-тяблами, меж которыми когда-то красовались громадные клинья с изображением архангелов, погибшие, по словам экскурсовода, в войну; смотрел, как сквозь узкие, в кованых решетках окна в боковых прирубах столбами вливается дневной свет; экскурсовод рассказывал об инженерно-строительной сметке и мудрости плотников: главы и бочки устроены так, что ни одна капля, упавшая с неба, не проникнет внутрь храма, а по хитрой системе водостоков будет отведена вниз и сброшена на землю — и до сих пор стоит он.
Валера внимательно слушал четкий голос и все-таки... Все-таки он ни на минуту не мог забыть, что Зойка держится не совсем правильно, что вообще неясно, как теперь ему себя вести и с ней, и с Кириллом, и даже с Женей.
Впрочем, Кирилл ни в чем не виноват.
Валера опять стал разыскивать глазами младшего Архипова, разыскал. Что ж это такое — где же Зойка? Ее не было рядом с Кириллом, рядом с ним была та самая длинноносая девчонка с венком на голове. Венки были и у других ее подружек, и васильки не успели еще завять. Кирилл появлялся то справа, то слева от нее и слегка суетился. И что-то говорил, с жаром жестикулируя. Вот сейчас, например, он показывал на громадный, весь в узорах деревянный крест, стоявший под торжественным иконостасом, и что-то объяснял. Девчонка согласливо кивала, почесывала кончик носа, улыбалась, изумленно двигала тонкими бровями, и чистые, с синей искрой глаза ее вдруг становились большими-большими. Они были удивительно подвижными: скучно — сужались, интересно — разлетались во всю ширь, обдавая синевой.
Иногда, покидая Кирилла, она подходила к какому-то молодому очкарику с бородой — борода густая, волнисто-жесткая, черная, точно в деготь опускали, в рыжей, сильно вытертой замшевой куртке, с двумя — как и у Жени — фотоаппаратами на груди, что-то шептала ему на ухо, и он отвечал. Другие ребята-туристы плотно держались возле него — не он ли у них за начальника? — и при этом разинув рты слушали экскурсовода, как вряд ли слушали какой-либо урок. Потом девчонка опять возвращалась к Кириллу:
«Встретил здесь старую знакомую? — подумал Валеpa. — Или впервые увидел ее в этом буфете и втрескался?» Как бы там ни было, но от сердца его отлегло. И еще сильней потянуло к Кириллу. С новым легким и радостным чувством Валера стал рассматривать в нижнем ярусе самую старую икону — икону Преображения. Но, как и все их домашние иконы, она не задела, не взволновала. Валера видел лишь темное, угрюмое, примитивно написанное лицо.
— Знаешь, что смотреть, — услышал он за спиной голос Кирилла. — Сильно, правда? Сколько в нее вложено!