Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
— Чего? — Валера пожал плечами. — Я не в восторге.
— Правда? — не поверил Кирилл. — Удивительно, если так... А как тебе вот эта, слева? Называется «Зосима и Савватий в житии». Эти два монаха когда-то основали Соловецкий монастырь и были причислены к лику святых.
Валера увидел большую икону: на фоне аккуратного, как макет, белокаменного монастыря стоят две удлиненные коричневые бородатые фигуры с нимбами вокруг голов и, жестикулируя, переговариваются о чем-то.
— Так себе. — Валера вдруг вспомнил, как Женя в поезде расспрашивал Лошадкина про Дионисия и Рублева, не расспрашивал — экзаменовал! И вот сейчас что-то похожее затеял с ним Кирилл... Нет уж, Валера не будет ходить вокруг да около, а скажет, что думает. — Не по душе мне эти святые.
— Да ты забудь, что они святые! — слегка вспылил Кирилл. — Относись к этому, как к сказке, к легенде, как к чистой фантастике... Это, конечно, не Рублев и не Грек, не самое высокое, чего достигли древние русские живописцы, но ведь очень красиво... А смотри на клейма вокруг центральной части картины, в них рассказана вся монашья жизнь, начиная с того дня, когда они на утлом суденышке с парусом по крутым волнам подплывали к дикому Соловецкому острову. Белый парус, синие спины волн и коричневые люди в лодке — это ведь очень хорошо по цвету. Цвет звенит! И хорошо найден ритм — повторение изгибов волн, паруса, лодки... И сам цвет картины, как говорят художники, насыщенный, чистый, открытый и поэтому так радует глаз. Никаких лишних подробностей, полутонов, теней, никакого смешения красок и желания с фотографической точностью передать натуру. Не случайно к этому вернулись и как бы заново открыли живописцы в конце девятнадцатого века.
Валера стал пристальней вглядываться в этих вытянутых бородатых монахов со светлыми кружками вокруг голов, в синеву тугих волн Белого моря, в белизну паруса, в наивность, откровенность и простоту всех линий и цвета. Вглядываться, вдумываться. Кирилл был прав: что-то в этом все-таки было, что-то необычное и праздничное.
— Только выкинь из головы это церковное слово — икона, — опять сказал Кирилл, — это живопись, картина на дереве, произведение искусства. — Кирилл чуть повернул в сторону голову и вдруг спросил: — Ты не знаком с Машей?
Она, видно, незаметно подошла к Кириллу и стояла возле его плеча.
Валера подобрался и, не разжимая губ, отпустил одну из своих улыбок, нравящихся девчонкам, — небрежную, скупую, уголком рта — и решил сострить.
— Я знаком с Машей в Кижах, но с другой. — Он протянул ей руку и неожиданно для себя невыносимо покраснел: он ведь имел в виду лошадь Машку. Грубо об этом говорить и очень глупо.
— С кем же это?
Валера почувствовал в своей руке ее легкую быструю руку. Он был в смятении и промямлил первое попавшееся:
— Да там... у нас на дебаркадере... есть такая одна... девочка... Она в другой каюте...
К полному своему ужасу, Валера заметил вдруг возле себя отца и прикусил язык. Сердце его бешено заколотилось.
Он шарахнулся от Кирилла с Машей в другую сторону церкви.
Слава богу, отец, кажется, ничего не заметил.
Зато Кирилл все заметил и, когда они вышли из Преображенской церкви и вместе со всеми двинулись к Покровской, спросил Валеру:
— Ты чего так испугался? Чуть Машу с ног не сбил.
Валера смутился:
— Кого мне здесь пугаться? Тебе показалось.
И услышал голос Маши:
— До чего ж Преображенская простая и красивая снаружи! И не скажешь по ее серым бревнам, что внутри столько яркого торжества, золота и всех этих пышных пестрых узоров! Глаза болят.
— Чего ж ты хочешь — барокко! — сказал Кирилл. — И потом, здесь мало что сохранилось от икон того времени, полная мешанина эпох и стилей... Что, не нравится?
— Да нет, ничего, — ответила Маша. — Но от такой красивой, простой и удивительно скромной снаружи церкви ждешь совсем другого внутри — более сдержанного, благородного.
Валера чуть приуныл: как они все разбираются в искусстве! А он?..
На ступенях Покровской церкви Кирилл с Машей остались позади, пропустив вперед каких-то пронырливых девчонок. Валеру оттеснили и повлекли с собой другие экскурсанты, и он потерял своих из виду.
Эта церковь тоже была гулкая, просторная внутри, в ней тоже висели иконы, и многие были гораздо старше самой церкви. Валера вполуха слушал экскурсовода.
Тут к нему подошел отец и положил руку на плечо.
— Ну как?
— Ничего, — ответил Валера.
Вид отца не очень понравился ему: мрачный, глаза тревожные и безучастные. Безучастные ко всему, что находилось вокруг. И Валера впервые подумал: а нравятся ли ему иконы? Ну пусть даже не эти, а те, собственные, что висят у них дома? Нравятся по-настоящему, или отец собирает их лишь потому, что сейчас это принято, считается признаком хорошего тона, тем более что он по профессии историк? Может быть, отец безучастен здесь ко всему не потому, что встреча с Архиповым надолго испортила ему настроение, а потому, что все это: деревянное зодчество и древняя живопись — совсем не трогает, не волнует его.