Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
Надо было, наверно, предупредить его, что на палубе они могут наткнуться на Павла Михайловича; надо было, наверно, рассказать отцу, что Валера вынужден был поздороваться с ним, и о том, как высмеяли его Кирилл и очередь, но...
Но отец так быстро сбегал по трапу, что говорить обо всем этом было как-то неловко.
Умывались они, как и другие жители дебаркадера, с больших крапчатых валунов, занесенных сюда, очевидно, еще в ледниковый период. Валуны лежали у берега, рядом со сходнями. Вода была ледяная, но они мылись до пояса, а потом, чтоб согреться, долго и тщательно вытирались полотенцем с казенным штампиком на краю.
Валере стало хорошо от этого холодного ветра с Онеги, покрывшего его тело гусиной кожей, от плеска воды у камней, от радостных голубых просветов в сером, пасмурном небе, от реденьких стаек мальков, шнырявших внизу, у каменистого дна, а может, и от звончатой девчоночьей песни, доносившейся от палаток.
— Пап, а мне здесь нравится, — сказал Валера, — здесь даже воздух какой-то иной.
— Смотри не простудись на нем, — намекая на что-то, ответил отец. — Готов! — И, не дождавшись ответа, легко прыгнул с валуна на заскрипевшие сходни.
Когда они вошли в комнату, с коек нехотя сползали Лошадкины, и Валера презрительно посмотрел на них. Отец полез за механической бритвой, завел ее, и комнату наполнило ровное металлическое жужжание.
Тут на пороге появился Женя. В расстегнутой до пояса штормовке, небритый, уже не с тихими, а какими-то бесшабашными глазами. Мальчишка, а не ведущий конструктор какого-то там НИИ!
— Полпленки снял! — доложил Женя отцу. — Сегодня много света по сравнению с вчерашним днем, и даже на слабой цветной пленке должно получиться.
— Молодцом, — сказал отец. — Вы, я вижу, завзятый фотограф?
— Что вы, не завзятый... В отделе приказали: один кадр для себя, другой — для общества, в специальный фонд отдела. У нас такая традиция — в обеденный перерыв или после работы в институтском клубе показываем на экране диапозитивы или кинокартины для поднятия общего гуманитарного уровня ИТР, ну то есть инженерно-технических работников.
— А что вы снимали сегодня, если не секрет? — спросил отец.
— Часовенку Успения. Во всех ракурсах схватил и заодно поближе познакомился с нашими соседями.
— С кем? — отец выключил бритву.
— Ну с теми, что вчера прибыли за нами, — отец и сын. Ничего, занятные оба. Не думал, что встречу таких.
Отец отвернулся, большим пальцем нажал кнопку — ножи бритвы зажужжали — и, с силой вдавливая круглую головку в худую щеку, продолжал бритье.
ГЛАВА 11
— Когда же вы встали?— спросил Валера.
— Часа два назад, — сказал Женя. — Здесь обидно долго спать. Вы знаете, утром было совсем другое освещение. Как здесь все меняется.
Потом в ожидании, пока Василий Демьянович с Зойкой умоются и приведут себя в порядок, Валера с Женей бродили по баку давно отслужившего свое лихтера и смотрели на остров — длинный, безмолвный, в лугах и желтых полосах сжатой ржи, в стогах сохнущего сена, в кустиках, буграх и крошечных отсюда церквах, чьи силуэты смутно выделялись на фоне низкого, облачного неба.
— Просторно здесь, — сказал Женя, просто сказал, по-дружески, будто ничего, кроме симпатии, не испытывал к Валере. — Молчаливо. Задумчиво. Словно остров думает о чем-то.
— Не очень-то молчаливо, — Валера кивнул на камни у берега, откуда раздавался Зойкин визг и плеск студеной воды — так и казалось, что она визжит специально для того, чтоб опровергнуть Женю.
— Веселая девочка,— сказал Женя,— ты что, не любишь таких?
— Люблю, — ответил Валера и тут же спохватился, подумав, что Женя может все понять не так, как надо, и поспешил поправиться: — Люблю, но зачем все время шуметь и визжать? И поучать других? Есть у Лошадкиных что-то общее...
— И Зоя поучает? — удивился Женя. — Ух какой ты беспощадный малый — никакого снисхождения!
Валера улыбнулся, хоть и не был до конца уверен, что это хорошо — быть в таком деле беспощадным.
После умывания Василий Демьянович принес с камбуза дебаркадера чайник — выклянчил у шкипера, они впятером шумно завтракали, и от Зойки, от ее разрумяненных щек опять исходил запах «Поморина», вызывавший ощущение радости, здоровья и беспечности.
— А где ж твои деревянные побрякушки, которые ты получила напрокат? — небрежно спросил Валера.
— Отдала... Они прекрасные! Из карельской березы, и стоят чуть больше пятерки... Сегодня же купим! И еще есть в палатке такие же значки с выжженными церквами... Кирилл показывал. Прелесть! Папа обещал купить две шкатулки, мне и Лизке. Правда, папа?