Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Перейдем от стилизации к более сложным случаям. И современная поэту критика, и исследователи (Н. О. Нильссон, К. Браун) неоднократно отмечали, что мир раннего Мандельштама – это мир пустоты, малых количеств, «тихих» эмоций. ‘Пустота’ – не исследовательская метафора, а категория, извлеченная из текстов. Основной лирической коллизией является самый факт существования «я» на грани небытия, но это не исключает, а скорее акцентирует возможность/невозможность преодоления оппозиции «человек – природа»[1016] – тема генеральная для Тютчева. Весьма показательным представляется стихотворение «Слух чуткий парус напрягает…»; 1-я строфа дает следующие реминисценции:
* Попутно сопоставим 1-ю строфу журнальной редакции стихотворения Мандельштама с начальными строками «Мотива Гейне»:
Что эти отдаленные соответствия не случайны, становится ясно во 2-й и 3-й строфах, которые переходят к значительно более очевидной цитации и суживают (в том числе ритмико-синтаксическими и фоническими средствами) круг соответствующих тютчевских текстов:
В «Певучесть…» после процитированного стиха следует: «Разлад мы с нею <природой> сознаем»; у Мандельштама после «И призрачна моя свобода» идет сравнение «Как птиц полночных голоса». Таким образом устанавливаются следующие отношения: (1) текст Мандельштама, цитируя Тютчева, вводит тему свободы человека в природе[1017] (напомним, что предикат свободы Тютчев приписывал и природе – «B ней есть душа, в ней есть свобода»); (2) коллизия между «я» и природой отрицается: вместо «разлада»[1018] – прямое отождествление, развертываемое на протяжении двух строф, и уподобление «призрачной свободы» природному – голосам птиц; (3) это отождествление, снимая вопрос, заключенный в «Певучесть…» (последняя строфа), проецируется на ряд тютчевских же текстов, трактующих тот же вопрос в виде обращенного к человеку императива или в качестве реализованного феномена (см. в разборе «Вечер нежный…»); (4) оба отождествляемых члена определяются антитетично пантеистской лирике Тютчева. Это очевидно по 2–3-й строфам: живой, богатой, сложной и наполненной природе Тютчева противопоставляется мертвая, бедная, простая и пустая; поющему «общему хору» природы («Певучесть…») – «незвучный хор»; (5) дополнительный признак отождествлению и его членам сообщают определения «болезненный и странный»: соответствующие им у Тютчева «болезненный и страстный» относятся к человеку – его душе и не могут относиться к космосу; текст Мандельштама строит отождествление как уподобление «я» миру, но дополняет конструкцию внетекстовой проекцией – нарушением этого запрета.
Пункты 2 и 4 релевантны и для стихотворения «Казино» c реминисценцией во 2-й строфе:
Другой вариант того же комплекса отношений дает стихотворение «Воздух пасмурный влажен и гулок…». Здесь сигналом тютчевской системы является синтагма «двойное бытие» – цитата из «О, вещая душа моя!». Как и в «Слух чуткий…», на природу переносится признак, у Тютчева определяющий душу человека. Это сопровождается демистификацией, овеществлением значения (что неоднократно наблюдалось в «Вечер нежный…»). ‘Одиночество’ – предикат «я» – таким образом имеет корреспондентом два «двойных бытия»: природы – внутри текста и другого «я» – в стихотворении Тютчева. Синтагма «болезненный и странный» (см. «Слух чуткий…») – реминисценция из того же «О, вещая душа моя!» – расчленяется, ‘болезненный’ трансформируется в ‘боль’. Оба слова входят в составное имя мирового начала. Такая перекличка позволяет с уверенностью связать два текста Мандельштама. В частности, рифма «странный – бездыханный» и «странный – туманный» представляют набор качественных характеристик пустого мира. В отличие от «Слух чуткий…» оппозиция «я – космос» не снята: члены и отождествляются, и противопоставляются в рамках некоторой мировой иерархии («ты надо мной»); отождествление соотносится с тютчевскими пантеистскими императивами:
1016
Иная, солипсическая трактовка отношений «я» и мира содержится в таких стихотворениях, как «Бесшумное веретено…», «Дано мне тело – что мне делать с ним…» («Я и садовник, я же и цветок»).
1017
В ранней поэзии Мандельштама «свобода» – чисто экзистенциальная и «натурфилософская» категория («Сусальным золотом горят…», «О свободе небывалой…»), позднее и социально-историческая («Сумерки свободы»).
1018
Как известно, в автографе и в журнальной редакции тютчевского стихотворения имеется 4-я строфа, где «разлад» развит в «души отчаянный протест».