Таким образом, концепция «я» в пантеистской лирике Тютчева включает стремление к феномену слияния с миром, преодолению границы между субъектом и объектом – и особую реакцию «я» на хаос. Источник дает оба этих состояния, причем исчезновение границы здесь не только желаемый и «призываемый», но и совершившийся феномен.
К указанным свойствам тютчевской поэтической системы текст Мандельштама относится как к некоторому набору возможностей – парадигме из трех основных семантических блоков: хаос, звучащее море, субъект. Материал источника и других тютчевских стихотворений подвергается конструктивной трансформации в нескольких направлениях, среди которых могут быть выделены следующие: (а) создание разного рода контрастов по отношению к источнику на семантическом уровне (т. е. не лексически, не посредством антонимов); (б) игра на обобщении (до абстрактного) и конкретизации (в частности демистификации, «овеществлении») «чужих» значений[1011]. Рассмотрим текст Мандельштама в синтагматическом плане.
Первый стих воспроизводит ритмико-синтаксическую схему 9-го стиха источника, цитируя («сумрак») и семантически варьируя лексику (сумрак – вечер, тихий – нежный)[1012]. (Ритмико-синтаксическая и лексическая цитация выступает тем условием контекста, которое позволяет считать семантическим варьированием отношение слов, не являющихся синонимами по общеязыковым нормам.) Второй стих расширяет сферу тютчевских текстов, на которые проецируется данный. Это видно на ритмико-синтаксическом и отчасти лексико-семантическом уровнях – ср.: Треск за треском, дым за дымом («Пламя рдеет, пламя пышет…»); в дактиле: Дума за думой, волна за волной («Волна и дума»); в ямбе c соответствующей перестановкой предлога: За годом год, за веком век («Сижу задумчив и один…»). Со 2-го стиха усложняется и отношение к источнику, поскольку он, цитируя «гул», дает иную мотивировку – вводит тему звучащего моря. Этот стих дает контраст к источнику сразу по двум признакам: «звучание – тишина» и «движение – покой»; у Тютчева:
Цвет поблекнул, звук уснул — Жизнь, движенье разрешились В сумрак зыбкий, в дальний гул…
Здесь ‘гул’ – конкретное (а не отвлеченное) значение. Но в стихотворении «Как сладко дремлет сад темно-зеленый…», связанном с «Тени…» очевидными соответствиями, это значение мистифицировано: ‘гул’ – предикат ‘хаоса’ (его характеристика по признаку «звучание – тишина»). На фоне такого тютчевского словоупотребления текст Мандельштама и дает свое, конкретное значение.
Стихи 3–4 отходят к «собственному» материалу. Но и здесь ‘покрывало’ корреспондирует с ‘покровом’[1013] («над бездной»), поддерживая игру на конкретных и абстрактных (натурфилософских), специфически тютчевских значениях, а ‘соленый’ и ‘свежий’ (о ветре) – c ‘благовонный’. Лирическая ситуация строится в аспекте восприятия субъекта по признакам, заданным источником.
вернуться
1009
Ср.: Франк С. Космическое чувство в поэзии Тютчева // Русская мысль. 1913. Кн. 11. С. 17–20 (2-я пагинация). Ср. также соображения В. Иванова о нераздельности и неслиянности дионисийского и аполлонического начал у Тютчева – Иванов В. Борозды и межи. М., 1916. С. 123–124.
вернуться
1010
Все тексты Тютчева цитируются по изд.: Тютчев Ф. И. Лирика. М., 1966. Т. 1–2.
вернуться
1011
О конкретных и абстрактных значениях в «Тени сизые смесились…» см. в разборах этого стихотворения, сделанных С. И. Бернштейном (Поэтика. Л., 1929. [Вып.] 5. С. 159, 163) и Я. О. Зунделовичем (в его кн.: Этюды о Тютчеве. Самарканд, 1971. С. 112–114).
вернуться
1012
Мы условились не рассматривать «промежуточные звенья». Отметим только упоминаемые Н. К. Гудзием стихотворения Брюсова – «В сумраке», начинающееся: «Сумрак жгучий, сумрак душный», и второе – «Сумрак тихий, сумрак тайный…».
вернуться
1013
Ср. еще «ковер» вместо «покров» в вариантах стихотворения «Святая ночь на небосклон взошла…»
