(«Мятеж», пер. из Барбье)
Ср. еще «голова отяжелела» в «Твое чудесное произношенье…», а также «опьянение» в «Казино».
Различие, существенное для понимания раннего Мандельштама, выявляется в статусе лирического субъекта: у Тютчева – возможность движения «я» в мир, наряду с обратным (так и в источнике), у Мандельштама – страдательная функция субъекта («в лицо нам ветер; в нас вошла <…> радость; оглушил нас хаос» и т. д.). Модифицирует типично тютчевскую пантеистскую ситуацию и множественное число субъекта. В плане внутритекстовой семантики остается неопределенным, кто является «не-я». Внетекстовые факторы общего порядка обусловливают понимание: «не-я» – женщина, «мы» – показатель любовной лирики. Но специальные внетекстовые связи с Тютчевым, наращиваемые в ходе развертывания текста, вступают в противоречие с заранее заданными и в свою очередь сообщают неопределенность субъекту. В натурфилософских стихотворениях Тютчева «мы» – это люди вообще («Вот почему нам ночь страшна»). Маркированная группа четко отграничена от любовной лирики (хотя и включает универсальные для всей тютчевской поэзии оппозиции «верх – низ», «день – ночь», «свет – тьма»). Соответствующие границы немаркированного корпуса текучи. Ср. «День вечереет, ночь близка…», «Пламя рдеет, пламя пышет…» (выше отмечалась ритмико-синтаксическая параллель к этому стихотворению в тексте Мандельштама) и др. Пример диффузии двух лирических сфер:
Сумрак тут, там жар и крики,Я брожу как бы во сне,Лишь одно я живо чую:Ты со мной и вся во мне.
Текст продолжается уже безотносительно к натурфилософским «проникновениям»:
Слава богу, я с тобою,А с тобой мне – как в раю.
В организации «чужого» материала в стихотворении «Вечер нежный…» усилено – по сравнению с источником – динамическое, сюжетное начало. С чисто семантической точки зрения возможно членение пополам: посредине оказывается 7-й стих – сообщение о переживании субъектом пантеистского феномена (стих выделен и фонетически – единственный в тексте случай тождества всех ударных гласных). Однако обращает на себя внимание выделенность 3-й строфы, ее построение относительно предыдущих. 1-я и 2-я делятся на двустишия: стихи 1–2, 5–6, – природа, 3–4, 7–8, – «мы» (или: «мы» и природа). В последней строфе «мы» совмещено с природой, и уже в начальном стихе. Эти межстрофические отношения поддержаны и такими ритмическими показателями, как количество полноударных слогов по стихам в строфе и наличие/отсутствие цезуры. В обоих случаях обнаруживается тенденция, во-первых, к внутристрофической упорядоченности, а во-вторых, – к смене ее от строфы к строфе. Полноударные слоги распределяются так: 4-4-3-3; 4-3-4-2; 3-3-3-3. B первых двух стихах первой строфы – цезура после 2-й стопы, совпадающая с синтаксической паузой. Во 2-й строфе так строится только один – первый стих, в 3-й – ни одного. Отсюда видна не только противопоставленность 3-й строфы двум предыдущим, но и движение между 1-й и 2-й, которому также можно приписать знак сюжетности. Тогда сюжетное членение совпадет со строфическим. Текст последовательно описывает: исходное состояние космоса и субъекта (1-я строфа); изменение этого состояния через нарушение границ в космосе и между субъектом и внешним миром (2-я); новое состояние субъекта (3‐я). Можно было бы показать, что подобная схема неприложима во всяком случае к маркированным текстам Тютчева, которые тяготеют к описанию одного состояния космоса и субъекта.
