Избранные труды по русской литературе и филологии

Еще один выход за пределы мандельштамовских текстов позволяет, наряду с прочим, высказать предположение о выборе метрической и строфической формы КНГ. Отмечено, что в 1916 г. в стихах на смерть матери («Эта ночь непоправима…»), в двух смежных строках: «У ворот Ерусалима / Солнце черное взошло» – Мандельштам использовал две строки Хомякова: «Из ворот Ерусалима» («Широка, необозрима…») и «Солнце новое взошло» («К И. В. Киреевскому»), а в 1932 г., говоря о нем в стихах («Дайте Тютчеву стрекозу…»), относящихся к циклу о русской поэзии, процитировал из «Широка, необозрима…» ту же строку (как она варьирована в «Эта ночь…»)[1000]. Отзвуком этого стихотворения с его панхронной ситуацией, неизменной от момента событий в древности до настоящего времени текста («И Давидов Сын с тех пор <…> Мир живит» vs. «Но в своем неверье твердый, / <…> Все, как прежде, книжник гордый»), является, по-видимому, и слово «всегда» в строфе 1932 г. Оно же может описывать еще и сам факт повторного обращения к Хомякову либо даже постоянное присутствие в памяти поэта дважды цитированной строки и представляемого ею стихотворения. Не участвовало ли последнее в генезисе КНГ? Ведь у Хомякова речь идет о народном стаде и идеальном пастыре (хотя собственный религиозно-дидактический смысл стихотворения вряд ли мог быть значим для Мандельштама в это время), а поскольку царь Соломон явно дан как предшественник Христа, – то и о «басенном христианстве»[1001] (в данном случае в значении: «баснословном»). Нельзя исключить и того, что антропологическая «Айя-София» вообще могла ассоциироваться с хомяковской соборностью (это опять-таки давало бы секуляризирующую игру).