Избранные труды по русской литературе и филологии

И эта специфическая «басенность», и собственно «секулярность» предполагают и мотивируют возможность смешения христианских и дохристианских образов (ср., конечно, в статье «Слово и культура» пассаж о современной глоссолалии – когда «поэты говорят на языке всех времен, всех культур») – поэтому последняя строка КНГ может читаться не как «кощунственное» уподобление[993], но как прозопопея мифологического сакрального быка, о котором говорится в motto («Как бык шестикрылый и грозный…») Армянского цикла (ср. Зевса-быка в концовке «Пшеницы человеческой» на фоне секуляризирующей игры)[994]. В самом же этом motto сквозь couleur locale усматривается отражение пушкинского «Пророка»: «шестикрылый» и «грозный», глагол «является», а также «кровавая» 3-я строка напоминают (в русском литературном ареале не могут не напоминать) о шестикрылом серафиме[995].

Но есть еще один источник звериной символики и вместе с тем еще одна репрезентация генеральной культурологической инверсии – представление о биологичности, зооморфности, тератологической гибридности нового социума, проявляющееся независимо от того, какое именно отношение к нему выражено в соответствующих текстах, от «Века» до антисталинского стихотворения. Может происходить обмен признаками: «И по-звериному воет людье, / И по-людски куролесит зверь…» (ср. в ПА, III, 210, об овечьих стадах: «Около каждого колодворья шел каракулевый митинг»). В концовке противоположного по социальной тональности стихотворения «Сегодня можно снять декалькомани…» (одновременно с КНГ) фигурируют «молодые рабочие» – вариант «народной громады», которая собирательно наименована здесь «могучий некрещеный позвоночник» (реализация строк «Века»: «И невидимым играет / Позвоночником волна») и описана через совмещение мужских, женских и детских признаков, с педалированием загадочного в обыкновенном и натуральном: «Таинственные узкие лопатки». Еще вариант «народной громады» (и даже «священников-быков»): «Я выпил в душе за здоровье молодой Армении с ее домами из апельсинового камня, за ее белозубых наркомов, за конский пот и топот очередей»[996] (ПА, III, 183). Это сказано нимало не в сатирическом, но в идиллическом ключе, в стремлении увидеть в современности черты золотого века.

Можно сказать, что увлечение Мандельштама естествознанием явилось как следствие активизации биологической топики в его поэзии и как стремление познать «естество» советского социума, определяя в нем свое место. Когда он говорит в пассаже о Ламарке: «Среда для организма – приглашающая сила», – в это, несомненно, вложен социальный и личный смысл. И в следующей фразе он не столько дополняет характеристику «среды», сколько оговаривает, выговаривает себе право индивидуального творческого ответа на ее «приглашение»: «Не столько оболочка, сколько вызов» (ПА, III, 202). В той же прозе сказано о «нетерпении, с которым я живу и меняю кожу», – фразеологизм (здесь, возможно, отсылающий к роману Бруно Ясенского «Человек меняет кожу», печатавшемуся в 1932–1933 гг. в «Новом мире») тут же актуализируется абзацем о саламандре, меняющей окраску от «жизнерадостной или траурной оклейки террария», – и следует фраза, в которой аллюзия слита с характерным «зоологическим» остранением известной философемы: «Но мыслящая саламандра – человек – угадывает погоду завтрашнего дня, – лишь бы самому определить свою расцветку» (III, 186), т. е. именно выработать индивидуальный ответ, не предопределенный жестко-механически социальной средой. «Антропологическая» строфа в цикле восьмистиший дает некоторый итог культурологической инверсии: «Быть может, мы – Айя-София / С бесчисленным множеством глаз»[997]. Между «собором» этих «мы», «мыслящих саламандр», и «многоярусным стадом» в КНГ – несомненная связь и по «народному», и по зоо(террато)морфному, и по квазисакральному признакам. Собственно, на основе этих признаков и построено КНГ – советская пастораль, по-видимому, уже и колхозная (ср. колхозные реалии в ПА, III, 206, 207).