Избранные труды по русской литературе и филологии

Тем не менее провокативная рамка сообщает тексту определенную культурологическую напряженность (без чего не было бы и доминирования «противоположного» плана). Заметим, что сравнение зачина, отчасти благодаря тому, что уподобляемый предмет дистанцирован (стадо в 3-м стихе), синтаксически проецирует иллюзию фольклорно-повествовательного хода (по типу «Как на Каме-реке»). Плеонастический оттенок 1-го стиха напоминает о таких значениях слова «громада» в славянских языках, как «мир», «общество» и, что особенно существенно для данного текста, – «община», «сельский сход». Эти последние значения могли быть знакомы поэту со школьных лет – по «аграрным спорам», «по глубокой страстной распре с.-р. и с.-д.» («Шум времени», II, 383, 384)[987]. Но во всяком случае ясно, что посредством начального и финального уподоблений обыгрывается представление о народе-стаде-пастве и пастырях. Сама же эта игра имеет у Мандельштама свою историю.

В названных текстах 1915 г. овечьи стада связаны с Античностью (ср. «гурт овец» в «С розовой пеной усталости…»), в стихотворении «В хрустальном омуте какая крутизна!..» (далее: ВХО) – с ветхозаветным преданием. Здесь строками «Овчарок бодрый лай и добрая свирепость, / Овчины пастухов и посохи судей» намечен абрис золотого века, древней «синкретической» гармонии природы – хозяйства – культуры. Это единство всегда, начиная со второго «Египтянина» («Я выстроил себе благополучья дом…»), было притягательно для Мандельштама, являясь, в его понимании, идеальным прообразом акмеистического равновесия, «равноденствия», «закона тождества» (в смысле статьи «Утро акмеизма»). КНГ надо считать поздним (если угодно – позднеакмеистическим) редуцированным вариантом того же инвариантного представления, уже не относимого к какому-либо традиционному авторитетному культурному коду, а прилагаемого к советской действительности.