Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Кстати, в той же статье обнаруживается любопытное соответствие и к «кремлевскому горцу». Сказав об ассирийских воинах, «олицетворяющих враждебную человеку мощь государства», о египетских строителях, обращающихся «с человеческой массой как с материалом, которого должно хватить, который должен быть доставлен в любом количестве» (Мандельштаму принадлежат и самая идиллическая трактовка революции – в статье «Слово и культура», и самое точное, как здесь, понимание опасности, схватывающее не только социальную интенцию победившего строя, но даже экономическую суть будущего ГУЛАГа), поэт продолжал: «Все чувствуют монументальность форм надвигающейся социальной архитектуры. Еще не видно горы, но она уже отбрасывает на нас свою тень <…>». Совпадение само по себе кажется случайным, но в контексте изложенного предстает скорее как обусловленный межтекстовой логикой ответ на вопрос, заданный в той же фразе статьи: «Приученные к государственно-правовой плоскости девятнадцатого века, мы движемся в этой тени <…> не зная, что это – крыло надвигающейся ночи или тень родного города, куда мы должны вступить» (ср. выше об ответе в стихотворении на другой вопрос статьи). В пользу предлагаемого прочтения говорит и то, что Кремль – монументален и абсолютно противопоставлен «правовой плоскости» обитающим там «горцем» и его «указами».
Наиболее адекватная, по-видимому, характеристика стихотворения была дана Ахматовой – ее слова Мандельштам привел на допросе в ГПУ, и специфика этого недавно обнародованного источника (значение его именно как источника должно быть оценено должным образом, несмотря на очевидные моральные препятствия, и, разумеется, с учетом того, что текст документа записан рукой следователя) заставляет процитировать соответствующий отрывок протокола целиком.
Вопрос. Как реагировала Анна Ахматова при прочтении ей этого контрреволюционного пасквиля и как она его оценила?
Ответ. Со свойственной ей лаконичностью и поэтической зоркостью Анна Ахматова указала на «монументально-лубочный и вырубленный характер» этой вещи. Эта характеристика правильна потому, что этот гнусный контрреволюционный, клеветнический пасквиль, в котором сконцентрированы огромной силы социальный яд, политическая ненависть и даже презрение к изображаемому, при одновременном признании его огромной силы, обладает качествами агитационного плаката большой действенной силы[975].
По своему «агитационному» назначению текст, насколько известно, не использовался[976]. Жанр, демонстративно подчеркнутый поэтом, столь же объясняет отсутствие «я», сколь и присутствие «мы». Напрашивается сравнение с противоположной в этом плане и основывающейся на пушкинском примере («Свободы сеятель пустынный…») позицией Цветаевой в наброске 1934 г.:
Но в другом плане два поэта оказываются близки. Согласно свидетельству С. Липкина, Мандельштам говорил: «Этот Гитлер, которого немцы на днях избрали рейхсканцлером, будет продолжателем дела наших вождей. Он пошел от них, он станет ими»[978]. В ОГПУ Мандельштам сказал следователю, что «больше всего <…> ему ненавистен фашизм»[979]. Правомерен вопрос, не прояснил ли для поэта первый год пребывания Гитлера у власти характер и сталинского режима[980]. В то же время оставшиеся в памяти Э. Г. Герштейн[981] слова, сказанные после того, как он прочитал ей стихотворение: «Это комсомольцы будут петь на улицах! <…> В Большом театре … на съездах … со всех ярусов…», – показывают, что Мандельштам мыслил антисталинскую инвективу в некоторых, как ни странно это может показаться человеку другой эпохи, советских рамках – вероятно, в духе будущего очищения «нового мира» от скверны тирании и жестокости (ср. его заявление на следствии о том, что «он готов сотрудничать с любым советским учреждением, кроме Чека»[982]). Подобное понимание вполне соответствовало бы тому выбору в пользу революции и «нового мира», который был сделан поэтом в 1918 г. и обусловливал его самоидентификацию внутри, а не вне советского социума (лирика начала 30‐х гг.). Очень интересно его показание о «не слишком глубоких, но достаточно горячих симпатиях к троцкизму» в 1927 г.[983] (эта нюансировка может указывать на подлинность показания – следователь вряд ли бы выражался подобным образом; аналогичные соображения приложимы и ко всему опубликованному следственному материалу в целом), позволяющее предположить, что в какой-то момент вера в «новый мир» получила нишу в противопоставлении властвующему Сталину опального Троцкого. Остается неясным (в связи с этим противопоставлением и вообще), как относился Мандельштам к политической позиции своего покровителя Бухарина[984].
975
Огонек. 1991. № 1. С. 19.
976
Ср. об этом в письме Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве (1962): Stanford Slavic Studies. 1987. Vol. 1. P. 23. Публикация Л. Флейшмана. Есть сведения о том, что в лагере Мандельштам читал (см. прим. 6) и (другим людям) предлагал прочесть стихотворение (Минувшее. Париж, 1989. Вып. 8. С. 368; Возвращение. М., 1991. Вып. 1. С. 413) в надежде получить за это еду. Что касается родственного и дружеского круга, который первоначально был ознакомлен с текстом, то по опубликованным теперь следственным материалам уточняется сообщенное в воспоминаниях вдовы поэта. В деле фигурируют 9 лиц, знавших стихотворение, а не 11, как пишет мемуаристка (Огонек. 1991. № 1. С. 17; Мандельштам Н. Я. Воспоминания. С. 77); 10‐й был назван, затем Мандельштам попросил зачеркнуть это имя (Д. Г. Бродский; воспоминания утверждают, что он «просил как-то О. М. не читать ему опасных стихов, так как он будет вынужден о них донести…» – с. 85). Среди девяти – и тот единственный слушатель, которому было позволено записать текст, – М. С. Петровых. О том, что Мандельштам назвал ее имя, было известно из книги Э. Г. Герштейн (Новое о Мандельштаме. Париж, 1986. С. 82–83), которая привела слова Н. Я. Мандельштам (не раскрывшей имя в своих воспоминаниях). Кроме того, согласно последней, стихи знали еще 7–8 человек, чьи имена не фигурировали в деле; она называет (с. 77, 84–86) из них четверых. Еще два имени (из не зафиксированных в деле и не упомянутых в мемуарах Н. Я. Мандельштам) указаны в книге Э. Г. Герштейн (с. 80, 83). С. Липкин подтверждает одно из этих двух имен и называет также себя в числе слышавших стихотворение от автора (см. прим. 34). Особый вопрос – о возможных отражениях мандельштамовского стихотворения в поэтических текстах советского времени. Ср. у Ивана Игнатова (Д. Е. Максимова), который дает своему стихотворению «К Музе Ивановне» подзаголовок «Из Пиндемонти», отсылающий к Пушкину, но в самом тексте, чья тема – «измена душе» (по характеристике публикатора), как кажется, учитывает Мандельштама: «Он скажет: хрю, ква! / Ты повторишь: дважды два – халва, / Он скажет: кукареку! / Отвечаешь: бегу, пеку! А подымет бровь, – / Знаешь: не прекословь, кровь…» (Топоров В. Н. Стихи Ивана Игнатова. Представление читателю // Блоковский сб. Тарту, 1989. [Вып.] 9. С. 31).
977
Цветаева М. Стихотворения и поэмы. М., 1990. С. 653.
978
Липкин С. «Угль, пылающий огнем» // «И ты, Москва, сестра моя, легка…» М., 1990. С. 432–433. В первой публикации этого мемуара (Литературное обозрение. 1987. № 12) цит. фрагмент отсутствует.
979
Мандельштам Н. Я. Указ. соч. С. 75.
980
Ср. новейшее подтверждение того, что подобный ход мысли имел определенное распространение, – Горький, информируя Сталина о настроениях начинающих писателей, приводит в числе типичных мнений и такое: «у нас есть все посылки к фашизму» (письмо от 2 авг. 1934 г. – Литературная газета. 1993. 10 марта. С. 6. Публикация В. С. Барахова). Согласно Стивену Коэну, антифашистские статьи Бухарина 1934–1936 гг. носили аллюзионный характер и были направлены не только против гитлеровского режима, но и против сталинского (Коэн С. Бухарин. Политическая биография. М., 1992. С. 430–431, 435–436).
981
Герштейн Э. Г. Указ. соч. С. 80.
982
Мандельштам Н. Я. Указ. соч. С. 78.
983
Огонек. 1991. № 1. С. 18.
984
Вдова поэта упоминает только, что, читая в 1927 г. выступления Бухарина против троцкистов, «Мандельштам удивлялся, зачем он так старается» (Мандельштам Н. Вторая книга. М., 1990. С. 417).